МЫ СЪ ПЕТЕНЬКОЙ
Мучитель дѣвочекъ

1856 мая 5 числа
Вчера мы съ Петенькой впервые в этомъ году ѣздили кататься на пятёркахъ. Погода стоитъ хорошая, уже май на дворѣ, и мы с Петенькой раздѣли своихъ дѣвушекъ. Глашка, рыженькая дѣвушка, ѣздила в первый разъ и очень стеснялась. Она ещё молоденькая, ей только шестнадцать, а другимъ ѣздовымъ дѣвушкамъ по девятнадцать, по двадцать. Пока по деревнѣ, мы съ Петенькой ѣхали рысью, а какъ выѣхали за городъ, Петенька вдругъ перешёлъ в галопъ и ну нахлёстывать дѣвушекъ. Я не уступила и тоже нахлёстывала своихъ. Было очень весело, дѣвушки въ мылѣ, закусили удила и уже ревутъ, а мы несёмся! А лѣсъ вокругъ густой, какъ въ сказкѣ. Любо-дораго кататься на крепостныхъ дѣвкахъ!
Потомъ мы распрягли дѣвокъ, сѣли на травку и откушали малину и бокъ Архипа с кашею. Архипъ сталъ старъ и не могъ пахать, вот его и зарѣзали. Почему-то на свѣжемъ воздухѣ всё гораздо вкуснѣе, хоть я и не люблю старыхъ мужиковъ, у них мясо жёсткое, мнѣ больше младенчики нравятся. Дѣвки быстро успокоились, только Глашка всё ревѣла. А Петенька отвёлъ за деревья Дашку. Не знаю, что они тамъ дѣлали, но благовоспитанныя молодые люди не должны это дѣлать. Потомъ Петенька хотѣлъ поцѣловать меня в щёчку, но я сказала, что я благородная дѣвица, и это не comme il faut. А онъ нарочно взялъ мою Глашку, сказалъ, что она путается подъ ногами, и дважды вытянулъ кнутомъ! Тогда я тоже отхлестала его Дашку. Онъ пригрозилъ, что всё скажѣтъ моей maman, но я отвѣтила, что мой братъ воспитывается в Пажескомъ корпусѣ, такъ тамъ тѣхъ, кто разсказываютъ о своихъ товарищахъ, называютъ фискалы. Ихъ даже на дуэль не вызываютъ, а просто никто не подаётъ имъ руки. Петенька покраснѣлъ какъ ракъ и пообѣщалъ, что ничего не разскажетъ. Я подала ему руку, и мы помирились.
А ещё Петенька говорилъ, что въ Северо-Американскихъ Соединённыхъ Штатахъ ѣздятъ не на крепостныхъ дѣвкахъ, а на лошадяхъ. Какiе жестокiе американцы! Я когда представлю себѣ, какъ хлещутъ животныхъ, то едва-ли въ обморокъ не падаю. Разве можно съ животными обращаться, какъ съ крепостными! Подумать только, они и ѣдятъ животныхъ! И въ Европѣ тоже ѣдятъ зверушекъ. А сосѣдъ Николай Лукичъ завёлъ моду на мужикахъ ѣздить. Но papan считаѣтъ, что это баловство, мужики должны въ полѣ пахать, а дѣвушки къ работѣ неспособны, вотъ ихъ, пока не выдали замужъ, и используютъ для выѣзда.
А потомъ Петя меня училъ пороть дѣвушекъ. Мы привязывали къ деревьямъ двоихъ и онъ сѣкъ одну, а я такъ-же сѣкла другую. Мы съ Петенькой высѣкли двоихъ по попкамъ, а двоихъ по спинкамъ. Вечеромъ мы собрали всѣхъ дѣвушекъ и строго-настраго воспретили разсказывать, какъ мы их сѣкли. А когда мы прощались, Петенька подарилъ мнѣ букетъ ромашекъ. Я закопала его в паркѣ, чтобы гувернантка Лиза Карловна не нашла. Ненавижу Лизу Карловну! Она худая, и лицо у нея длинное и злое.

ЕЗДОВЫЕ ДЕВУШКИ
(продолжение эссе Мучителя девочек «Мы с Петенькой»)

Издание 1926 года, орфография приведена к современной

1856 июня 20 числа
Сегодня я, с маменькиного дозволения, заночевала у Петеньки в усадьбе.
Разбудила меня Дашка, любимая Петенькина девка для езды. Она откинула с меня одеяло, встала на колени у постели и лизала пальчики на моих ногах до тех пор, пока я не проснулась.
Я сразу влепила обнаглевшей девке пощёчину:
– Как ты смела, негодница, явиться ко мне в спальню одетой?! На конюшню захотела?
У нас в имении ни одна крепостная не осмелилась бы прикрываться, когда на барышне нет ничего, кроме ночной сорочки. Если уж господа полуодеты – рабы должны быть вовсе голыми! А вот Петенька своих дворовых совсем распустил.
Дашка спешно стянула через голову льняную рубаху – единственную свою одежду. А ведь хороша, чертовка! Волосы светлой масти, гладкая кожа бронзового цвета, плоский живот. Ноги длинные, сильные. Груди налитые. Подмышки и pussy, как и у всех ездовых девушек, были у Дашки гладко побриты. Этакую-то красоту так и хотелось высечь! «Ну, это от Дашки не уйдёт, – подумала я. – А пока пусть займётся тем, для чего её сюда и прислали».
Девственность я, как и положено, берегу для мужа. Ну, а с крепостной девкой позабавиться – что ж в этом плохого? Даже батюшка наш, отец Дионисий, это «птичьим грехом» называет, и суровую епитимию за такие шалости не назначает никогда. Самое большее розог по двадцать.
Я сняла сорочку и легла поперёк кровати так, что бёдра оказались на самом её краю. Дашка уселась на пол промеж моих ног и стала языком ласкать всё то, что между ними находится. Ах, как мне было сладко! Дашка лизала умело – сразу видно, ей это делать не впервой. Я поставила ступни ей на плечи. Люблю так делать, когда меня ласкают. Ощущать босыми ногами тёплую девичью кожу, рассыпавшиеся по ней шелковистые волосы – такое удовольствие!
Дашка всё яростнее вылизывала мою pussy, помогая себе руками, а я то давала ей пощёчины, то била голой ножкой по лицу. Иногда она поднимала на меня глазёнки – хитрые, нахальные и довольные. Непременно надо выдрать мерзавку, да посильнее!
Наконец, будто стрела пронзила моё тело от pussy до самых корней волос – я в голос закричала и провалилась в сладкий омут. Всю физиономию Дашке забрызгала! Напоследок влепила ей ещё пару оплеух по залитым моим соком щекам.
Дашка запыхалась, как после долгого забега. Щёки у неё стали пунцовыми, зелёные глаза блестели, словно фонарики.
– Хочешь тоже come? – спросила я.
– Чего, барышня? – не поняла глупая девка.
– Вижу, что хочешь. Ложись давай на пол, да ноги пошире раздвинь. Я сегодня добрая.
Дашка легла лицом вверх, ноги согнула в коленях и расставила широко, рукой сосок теребит. Я поставила ножку на её бритую pussy и давай гладить! Не языком же мне дворовую девку лизать. Дашка охала, змеёю извивалась на полу, между бёдер у неё было мокрёхонько. Вот проняло девку! Я её уже двумя ногами ласкала. Да какое там ласкала, только что не топталась на ней! А Дашка и сама тёрлась самыми нежными местами о мои подошвы. Я кончики пальцев ей прямо в щёлку просунула. Девка взвыла уже в голос:
– Глубже, барышня, глубже!
Дашка не девственница давно – на её должности невинность быстро теряют. Побегай-ка голышом перед распалённым скачкой барином! И попробуй-ка ему после этого отказать!
– Что ж, блудница такая, будет тебе и глубже!
Я погрузила в неё пальцы целиком. И начала ими там двигать, будто мужчина своим penis'ом! Ноги у меня все стали мокрые от Дашкиных соков, будто я только что искупалась. Да и на полу под ней натекла изрядная лужа. Я сунула ножку ещё глубже. Ступня вошла с трудом – но всё-таки вошла, растянула Дашкину пещерку. А я другой ногой нащупала у неё самый чувствительный бугорок и знай наглаживала – чем дальше, тем грубее! Дашка орала от боли и удовольствия одновременно:
– Ещё, барышня! Так меня, суку-у-у-у!!!
Дашку пробила судорога, она дугой изогнулась на полу, да как насадилась на мою ногу до самой лодыжки! И обмякла, обессиленная. На глазах её выступили слёзы.
– Что, сучка, понравилось? Оближи давай, а то напачкала тут! – протянула я ей ножки.
Дашка взяла их в руки и вычистила языком от своих же выделений.
– Уфф! – девка отряхнулась, как собака. – Спасибо, барышня!
– А на конюшню ты всё-таки отправишься! – заявила я. – Только сперва помоги-ка мне одеться. Хочу посмотреть, как тебя сечь станут. Конюх-то ваш с плёткой обращаться умеет?
– Конюхом, барышня, у нас Ахметка-черкашенин. Ух, злющий! – нараспев протянула Дашка скорее с восхищением, чем со страхом. – Как учнёт нагайкой махать – всю, как есть, шкуру спустит! У нас его, почитай, все боятся!
– А ты?
– А я, барышня, бояться давно отучилась, – ответила Дашка с вызовом.
– Вот и посмотрим, что умеет этот ваш montagnar. Пошли. Да не одевайся – всё равно сейчас всё снова снимать придётся!
Ездовые девки хороши, но годится для небольших выездов, для которых лошадей трогать жалко. А вот если надо ехать далеко, или, тем более, верхом – тогда приходится мучить и лошадок. Поэтому и лошади, и конюхи в любом дворянском доме есть непременно.
За дверью нас ждал улыбающийся Петенька.
– Ты что же, за нами подслушивал? – возмутилась я.
– Нет, просто мимо проходил, – соврал хозяин усадьбы. – Да вас и подслушивать не надо, и без того на весь дом слышно. Что, Дашка, не угодила госпоже?
– Угодила, – ответила я за дворовую. – Но высечь её всё равно следует. Похотлива больно.
– Так она же кобыла. Ей таковой быть и полагается.
Мы направились во двор. Дашка шла впереди, одетая лишь в свою наготу. Я поневоле залюбовалась, как уверенно она ступает босыми ногами по вымощенной кирпичом дорожке, как игриво покачивает загорелыми бёдрами. В движениях девки не было ни тени страха или смущения, хотя она шла обнажённой у всех на глазах, навстречу суровому и, по чести говоря, незаслуженному наказанию. Дворовые оглядывались на неё с интересом, но без удивления: знать, Дашке часто приходилось голышом разгуливать. Мне даже захотелось оказаться на её месте!
Какая досада, что приличия запрещают знатным девицам ходить необутыми! Как, должно быть, приятно пройтись, как крестьянская девка, босиком по тёплой земле! А потом заставить ту же Дашку языком вычистить мне ножки!
Петенька рассуждал на ходу:
– Дворовых девиц непременно нужно сечь хотя бы раз в неделю, иначе забудут своё место и вконец обнаглеют. Неважно, есть за ними какая вина или нет. Что до ездовых девок, то их необходимо сечь и чаще: они привычны к боли, и их так просто не пронять...
Он на ходу поймал за ухо босоногого мальчишку, смуглого и чернокудрого, как цыганёнок:
– Найди отца и передай ему, пусть идёт на конюшню, да поскорее! Он мне нужен.
Мальчонка убежал выполнять своё задание, а мы направились дальше. Перед входом в конюшню нас уже ждали двое.
А мальчишка-то, которого Петенька отправил за отцом, оказался вовсе не цыган! И даже не сын конюха-черкеса, как я поначалу подумала. Я и позабыла, что у Петеньки служит в камердинерах самый настоящий арап. Да какой! Богатырского роста, косая сажень в плечах! Одет чёрный великан был по-городскому: в тёмный сюртук, панталоны, лаковые туфли и всё остальное, что к этому наряду полагается. Разве что цилиндра не хватало.
Конюх же был ростом невысок, и рядом с громадным арапом смотрелся настоящим карликом. Зато горец был широк в кости и, как видно, силён. Его круглую голову венчала копна смоляных кудрей; зверовидное лицо до самых глаз заросло чёрной бородой. Одет он был в простой крестьянский кафтан бордового цвета, расстёгнутый на груди.
Голую Дашку уложили спиной на пол. Конюх перекинул через потолочную балку две толстые верёвки, которые и завязал у ней на лодыжках. Затем арап с черкесом ловко и слаженно подтянули верёвки вверх, так что Дашка оказалась подвешена вниз головой, с широко разведёнными в стороны ногами. Пальцы её рук едва не доставали до пола. Оба слуги, вооружившись короткими толстыми плетьми, встали справа и слева от неё.
Петенька удобно устроился на скамейке, предвкушая интересное зрелище. Я пожалела мять юбки и осталась стоять у него за спиной.
– И сколько же горячих эта лошадка заслужила? – с усмешкой спросил у меня Петенька.
– Пятьдесят! – выпалила я. Мне очень хотелось сделать Дашке больно. Хотелось тем сильнее, что только что эта девка доставила мне море удовольствия. Не терпелось увидеть, как это сильное, загорелое тело изогнётся в муках, как страдание исказит красивое лицо.
– Жалеешь ты её... А крепостных жалеть нельзя, иначе на шею сядут. Ладно, пусть для начала будет пятьдесят.
Барин повелительно махнул рукой, и конюх с камердинером принялись за работу! Лупили несчастную по всему телу – один спереди, другой сзади, без всякого сострадания! Били с оттяжкой, и каждый удар плётки оставлял за собой вздувшуюся ярко-красную полосу. Бедная Дашка раскачивалась на верёвках, как маятник. Всё голое тело девки было открыто взглядам и ударам. Плетей с десяток она выдержала молча, потом начала кричать – чем дальше, тем звонче! У меня от такого зрелища между ног стало тепло и мокро. Так её, мерзавку!
На Дашкины крики собрались зрители. Те из дворни, у кого в эту минуту не нашлось дел, один за другим подходили посмотреть на девкины мучения. Хозяин им не препятствовал, считая, что спектакль этот не только красив, но и поучителен. Конечно же, и мои ездовые девушки, на которых я намедни прибыла в усадьбу, все собрались здесь.
Дашка была уже изрядно разлинована – и спина, и грудь с животом, и бока, и ноги. Тут и там рассечённую кожу девки украсили алые капельки крови.
– Промеж ног всыпь сучке! – приказал Петенька.
Ахметке дважды повторять не надо: тут же начал хлестать девку прямо по бесстыдно раскрытой pussy!!!
Полсотни плетей Дашка давно получила, но останавливаться никто не собирался.
Я подошла к висящей вверх ногами Дашке, потрогала горячую от порки pussy. Ого! А девка-то течёт!
Я взяла у арапа плётку и стала сечь негодную девку сама, всё больше возбуждаясь. По животу! И по груди! И между ног её, бесстыжую! Жаль только, я не могу хлестать её с такой же силой, как мужики! Дашка вопила всё громче, тело её покрылось потом, промежность блестела от влаги.
– Сладко, сучка? – спросила я, сверху вниз заглянув ей в лицо.
– Ух, сладко, барышня!
Такие они, крепостные девки. Чем сильнее их бьёшь, тем им же и лучше!
– Абрам, в рот её! – приказал Петенька.
Арап принялся разоблачаться. Аккуратно сложил на лавке щёгольский свой сюртук, развязал галстух, разулся. Стянул сорочку, обнажая обтянутые угольно-чёрной кожей литые мышцы атлета. Затем на скамью отправились панталоны и, наконец, подштанники. Наготы он ни капли не стеснялся.
Ух ты! Вот это penis! Ни у одного из наших дворовых парней, что голыми прислуживают за столом, и близко такого нет!
Дашка была подвешена так, что её рот оказался как раз на высоте этого огромного члена. Девка ловко поймала его ртом. Чернокожий слуга ухватил её за волосы и затолкал penis ей в глотку на всю длину. Ахмет же тем временем продолжал хлестать её по спине. Дашка, задыхаясь, мычала с членом во рту.
Так они измывались над ней довольно долго, пока Петенька не приказал Дашку снимать и поиметь её уже вдвоём. Арап лёг наземь, на него уселась верхом зарёванная, исполосованная Дашка и начала скачку!
Тем временем и Ахмет сбросил свою одежду. Росточком он не вышел, но сложением не подкачал. А penis у него был если и меньше арапского, то не намного!
Я читала, что мусульмане делают своим мальчикам обрезание, но до сих пор не знала толком, что это такое. Думала, что мальчишкам отрезают кончик детородного члена. Это оказалось не так. Penis черкашенина был невредим – только с его конца была напрочь снята кожа. Это смотрелось и отвратительно, и в то же время завораживало – будто конюх остался ещё более голым, чем его создал Бог. К тому же и волосы на лобке у него были гладко сбриты.
Дашка легла арапу на грудь, а конюх пристроился сверху, протолкнув своё немаленькое богатство ей в зад. Девка закричала от боли, за что тут же получила по щекам. Громадный член вошёл в неё полностью.
Через какое-то время горец выдернул своё хозяйство. Вслед за ним достиг вершины наслаждения и арап. Он грубо сбросил с себя воющую девку. Из развороченных Дашкиных дырок по ногам ручьями текло мужское семя. Дашку уложили лицом вниз на высокую скамью, и арап снова сунул обмякший penis ей в рот:
– Соси, сука!
Избитая, изнасилованная девка покорно заработала языком. От этого член у арапа снова поднялся, и тот принялся двигать им у Дашки во рту грубо и резко.
Черкес снял со стены толстую, с запястье мужской руки, неошкуреную палку и с силой протолкнул её в Дашкину залитую семенем pussy. Ещё и повертел там! Дашка разразилась новым воплем, показалась кровь.
Петенька что-то приказал – я от возбуждения не разобрала. Ахмет, усмехнувшись, сунул в огонь (когда успели разжечь костёр? Я даже и не заметила, поглощённая Дашкиными страданиями!) пару железных спиц с деревянными ручками. Через пару минут вытащил одну из них, раскалённую докрасна. Всё это время арап продолжал жестоко иметь бедную Дашку в рот.
Черкашенин взмахнул раскалённым стальным прутом – и что было сил хлестнул им Дашку поперёк босых ступней! Девка взвыла сквозь заткнувший ей глотку гигантский член. Не успела она откричать, как Ахмет ударил снова! И ещё раз! Горячая сталь обжигала загрубевшую кожу Дашкиных подошв, оставляя на ней тонкие чёрно-красные полосы. Горец хлестал несчастную по пяткам снова и снова.
– Не откусит? – испугалась я за арапа, а точнее за его член. Жаль было бы так бездарно потерять такую роскошь!
– Дашка-то? Отнюдь! – Петенька весело рассмеялся. – Эта корова ещё и не то вынесет!
И верно: Дашка металась на лавке, мычала и плакала, но упорно продолжала сосать!
Спица остыла, Ахмет сунул её назад в костёр и достал из пламени вторую. Чудовищная и прекрасная экзекуция продолжалась.
Арап взревел медведем, вырвал уд из Дашкиного перекошенного мукой рта, и из его орудия, словно вода из пожарного насоса, выплеснулась густая мутно-белая струя – прямо Дашке в лицо! Я готова была забиться в экстазе вместе с ним.
Плачущую Дашку, всю залитую спермой, сбросили на землю. Бедняжка свернулась калачиком, держась руками за промежность, в которой по-прежнему торчала здоровенная дубина. Ахмет, по-прежнему голый, подошёл к ней и стал мочиться Дашке в лицо. К нему присоединился и чернокожий Абрам, только он выбрал мишенью для своей струи Дашкину pussy и израненные босые ноги.
После этого слуги оделись, и все мы покинули конюшню, оставив измученную Дашку лежать в луже мочи.