Ездовые девушки

Автор: Wolsung

1856 июня 20 числа
Сегодня я, с маменькиного дозволения, заночевала у Петеньки в усадьбе.
Разбудила меня Дашка, любимая Петенькина девка для езды. Она откинула с меня одеяло, встала на колени у постели и лизала пальчики на моих ногах до тех пор, пока я не проснулась.
Я сразу влепила обнаглевшей девке пощёчину:
– Как ты смела, негодница, явиться ко мне в спальню одетой?! На конюшню захотела?
У нас в имении ни одна крепостная не осмелилась бы прикрываться, когда на барышне нет ничего, кроме ночной сорочки. Если уж господа полуодеты – рабы должны быть вовсе голыми! А вот Петенька своих дворовых совсем распустил.
Дашка спешно стянула через голову льняную рубаху – единственную свою одежду. А ведь хороша, чертовка! Волосы светлой масти, гладкая кожа бронзового цвета, плоский живот. Ноги длинные, сильные. Груди налитые. Подмышки и pussy, как и у всех ездовых девушек, были у Дашки гладко побриты. Этакую-то красоту так и хотелось высечь! «Ну, это от Дашки не уйдёт, – подумала я. – А пока пусть займётся тем, для чего её сюда и прислали».
Девственность я, как и положено, берегу для мужа. Ну, а с крепостной девкой позабавиться – что ж в этом плохого? Даже батюшка наш, отец Дионисий, это «птичьим грехом» называет, и суровую епитимию за такие шалости не назначает никогда. Самое большее розог по двадцать.
Я сняла сорочку и легла поперёк кровати так, что бёдра оказались на самом её краю. Дашка уселась на пол промеж моих ног и стала языком ласкать всё то, что между ними находится. Ах, как мне было сладко! Дашка лизала умело – сразу видно, ей это делать не впервой. Я поставила ступни ей на плечи. Люблю так делать, когда меня ласкают. Ощущать босыми ногами тёплую девичью кожу, рассыпавшиеся по ней шелковистые волосы – такое удовольствие!
Дашка всё яростнее вылизывала мою pussy, помогая себе руками, а я то давала ей пощёчины, то била голой ножкой по лицу. Иногда она поднимала на меня глазёнки – хитрые, нахальные и довольные. Непременно надо выдрать мерзавку, да посильнее!
Наконец, будто стрела пронзила моё тело от pussy до самых корней волос – я в голос закричала и провалилась в сладкий омут. Всю физиономию Дашке забрызгала! Напоследок влепила ей ещё пару оплеух по залитым моим соком щекам.
Дашка запыхалась, как после долгого забега. Щёки у неё стали пунцовыми, зелёные глаза блестели, словно фонарики.
– Хочешь тоже come? – спросила я.
– Чего, барышня? – не поняла глупая девка.
– Вижу, что хочешь. Ложись давай на пол, да ноги пошире раздвинь. Я сегодня добрая.
Дашка легла лицом вверх, ноги согнула в коленях и расставила широко, рукой сосок теребит. Я поставила ножку на её бритую pussy и давай гладить! Не языком же мне дворовую девку лизать. Дашка охала, змеёю извивалась на полу, между бёдер у неё было мокрёхонько. Вот проняло девку! Я её уже двумя ногами ласкала. Да какое там ласкала, только что не топталась на ней! А Дашка и сама тёрлась самыми нежными местами о мои подошвы. Я кончики пальцев ей прямо в щёлку просунула. Девка взвыла уже в голос:
– Глубже, барышня, глубже!
Дашка не девственница давно – на её должности невинность быстро теряют. Побегай-ка голышом перед распалённым скачкой барином! И попробуй-ка ему после этого отказать!
– Что ж, блудница такая, будет тебе и глубже!
Я погрузила в неё пальцы целиком. И начала ими там двигать, будто мужчина своим penis'ом! Ноги у меня все стали мокрые от Дашкиных соков, будто я только что искупалась. Да и на полу под ней натекла изрядная лужа. Я сунула ножку ещё глубже. Ступня вошла с трудом – но всё-таки вошла, растянула Дашкину пещерку. А я другой ногой нащупала у неё самый чувствительный бугорок и знай наглаживала – чем дальше, тем грубее! Дашка орала от боли и удовольствия одновременно:
– Ещё, барышня! Так меня, суку-у-у-у!!!
Дашку пробила судорога, она дугой изогнулась на полу, да как насадилась на мою ногу до самой лодыжки! И обмякла, обессиленная. На глазах её выступили слёзы.
– Что, сучка, понравилось? Оближи давай, а то напачкала тут! – протянула я ей ножки.
Дашка взяла их в руки и вычистила языком от своих же выделений.
– Уфф! – девка отряхнулась, как собака. – Спасибо, барышня!
– А на конюшню ты всё-таки отправишься! – заявила я. – Только сперва помоги-ка мне одеться. Хочу посмотреть, как тебя сечь станут. Конюх-то ваш с плёткой обращаться умеет?
– Конюхом, барышня, у нас Ахметка-черкашенин. Ух, злющий! – нараспев протянула Дашка скорее с восхищением, чем со страхом. – Как учнёт нагайкой махать – всю, как есть, шкуру спустит! У нас его, почитай, все боятся!
– А ты?
– А я, барышня, бояться давно отучилась, – ответила Дашка с вызовом.
– Вот и посмотрим, что умеет этот ваш montagnar. Пошли. Да не одевайся – всё равно сейчас всё снова снимать придётся!
Ездовые девки хороши, но годится для небольших выездов, для которых лошадей трогать жалко. А вот если надо ехать далеко, или, тем более, верхом – тогда приходится мучить и лошадок. Поэтому и лошади, и конюхи в любом дворянском доме есть непременно.
За дверью нас ждал улыбающийся Петенька.
– Ты что же, за нами подслушивал? – возмутилась я.
– Нет, просто мимо проходил, – соврал хозяин усадьбы. – Да вас и подслушивать не надо, и без того на весь дом слышно. Что, Дашка, не угодила госпоже?
– Угодила, – ответила я за дворовую. – Но высечь её всё равно следует. Похотлива больно.
– Так она же кобыла. Ей таковой быть и полагается.
Мы направились во двор. Дашка шла впереди, одетая лишь в свою наготу. Я поневоле залюбовалась, как уверенно она ступает босыми ногами по вымощенной кирпичом дорожке, как игриво покачивает загорелыми бёдрами. В движениях девки не было ни тени страха или смущения, хотя она шла обнажённой у всех на глазах, навстречу суровому и, по чести говоря, незаслуженному наказанию. Дворовые оглядывались на неё с интересом, но без удивления: знать, Дашке часто приходилось голышом разгуливать. Мне даже захотелось оказаться на её месте!
Какая досада, что приличия запрещают знатным девицам ходить необутыми! Как, должно быть, приятно пройтись, как крестьянская девка, босиком по тёплой земле! А потом заставить ту же Дашку языком вычистить мне ножки!
Петенька рассуждал на ходу:
– Дворовых девиц непременно нужно сечь хотя бы раз в неделю, иначе забудут своё место и вконец обнаглеют. Неважно, есть за ними какая вина или нет. Что до ездовых девок, то их необходимо сечь и чаще: они привычны к боли, и их так просто не пронять...
Он на ходу поймал за ухо босоногого мальчишку, смуглого и чернокудрого, как цыганёнок:
– Найди отца и передай ему, пусть идёт на конюшню, да поскорее! Он мне нужен.
Мальчонка убежал выполнять своё задание, а мы направились дальше. Перед входом в конюшню нас уже ждали двое.
А мальчишка-то, которого Петенька отправил за отцом, оказался вовсе не цыган! И даже не сын конюха-черкеса, как я поначалу подумала. Я и позабыла, что у Петеньки служит в камердинерах самый настоящий арап. Да какой! Богатырского роста, косая сажень в плечах! Одет чёрный великан был по-городскому: в тёмный сюртук, панталоны, лаковые туфли и всё остальное, что к этому наряду полагается. Разве что цилиндра не хватало.
Конюх же был ростом невысок, и рядом с громадным арапом смотрелся настоящим карликом. Зато горец был широк в кости и, как видно, силён. Его круглую голову венчала копна смоляных кудрей; зверовидное лицо до самых глаз заросло чёрной бородой. Одет он был в простой крестьянский кафтан бордового цвета, расстёгнутый на груди.
Голую Дашку уложили спиной на пол. Конюх перекинул через потолочную балку две толстые верёвки, которые и завязал у ней на лодыжках. Затем арап с черкесом ловко и слаженно подтянули верёвки вверх, так что Дашка оказалась подвешена вниз головой, с широко разведёнными в стороны ногами. Пальцы её рук едва не доставали до пола. Оба слуги, вооружившись короткими толстыми плетьми, встали справа и слева от неё.
Петенька удобно устроился на скамейке, предвкушая интересное зрелище. Я пожалела мять юбки и осталась стоять у него за спиной.
– И сколько же горячих эта лошадка заслужила? – с усмешкой спросил у меня Петенька.
– Пятьдесят! – выпалила я. Мне очень хотелось сделать Дашке больно. Хотелось тем сильнее, что только что эта девка доставила мне море удовольствия. Не терпелось увидеть, как это сильное, загорелое тело изогнётся в муках, как страдание исказит красивое лицо.
– Жалеешь ты её... А крепостных жалеть нельзя, иначе на шею сядут. Ладно, пусть для начала будет пятьдесят.
Барин повелительно махнул рукой, и конюх с камердинером принялись за работу! Лупили несчастную по всему телу – один спереди, другой сзади, без всякого сострадания! Били с оттяжкой, и каждый удар плётки оставлял за собой вздувшуюся ярко-красную полосу. Бедная Дашка раскачивалась на верёвках, как маятник. Всё голое тело девки было открыто взглядам и ударам. Плетей с десяток она выдержала молча, потом начала кричать – чем дальше, тем звонче! У меня от такого зрелища между ног стало тепло и мокро. Так её, мерзавку!
На Дашкины крики собрались зрители. Те из дворни, у кого в эту минуту не нашлось дел, один за другим подходили посмотреть на девкины мучения. Хозяин им не препятствовал, считая, что спектакль этот не только красив, но и поучителен. Конечно же, и мои ездовые девушки, на которых я намедни прибыла в усадьбу, все собрались здесь.
Дашка была уже изрядно разлинована – и спина, и грудь с животом, и бока, и ноги. Тут и там рассечённую кожу девки украсили алые капельки крови.
– Промеж ног всыпь сучке! – приказал Петенька.
Ахметке дважды повторять не надо: тут же начал хлестать девку прямо по бесстыдно раскрытой pussy!!!
Полсотни плетей Дашка давно получила, но останавливаться никто не собирался.
Я подошла к висящей вверх ногами Дашке, потрогала горячую от порки pussy. Ого! А девка-то течёт!
Я взяла у арапа плётку и стала сечь негодную девку сама, всё больше возбуждаясь. По животу! И по груди! И между ног её, бесстыжую! Жаль только, я не могу хлестать её с такой же силой, как мужики! Дашка вопила всё громче, тело её покрылось потом, промежность блестела от влаги.
– Сладко, сучка? – спросила я, сверху вниз заглянув ей в лицо.
– Ух, сладко, барышня!
Такие они, крепостные девки. Чем сильнее их бьёшь, тем им же и лучше!
– Абрам, в рот её! – приказал Петенька.
Арап принялся разоблачаться. Аккуратно сложил на лавке щёгольский свой сюртук, развязал галстух, разулся. Стянул сорочку, обнажая обтянутые угольно-чёрной кожей литые мышцы атлета. Затем на скамью отправились панталоны и, наконец, подштанники. Наготы он ни капли не стеснялся.
Ух ты! Вот это penis! Ни у одного из наших дворовых парней, что голыми прислуживают за столом, и близко такого нет!
Дашка была подвешена так, что её рот оказался как раз на высоте этого огромного члена. Девка ловко поймала его ртом. Чернокожий слуга ухватил её за волосы и затолкал penis ей в глотку на всю длину. Ахмет же тем временем продолжал хлестать её по спине. Дашка, задыхаясь, мычала с членом во рту.

Так они измывались над ней довольно долго, пока Петенька не приказал Дашку снимать и поиметь её уже вдвоём. Арап лёг наземь, на него уселась верхом зарёванная, исполосованная Дашка и начала скачку!
Тем временем и Ахмет сбросил свою одежду. Росточком он не вышел, но сложением не подкачал. А penis у него был если и меньше арапского, то не намного!
Я читала, что мусульмане делают своим мальчикам обрезание, но до сих пор не знала толком, что это такое. Думала, что мальчишкам отрезают кончик детородного члена. Это оказалось не так. Penis черкашенина был невредим – только с его конца была напрочь снята кожа. Это смотрелось и отвратительно, и в то же время завораживало – будто конюх остался ещё более голым, чем его создал Бог. К тому же и волосы на лобке у него были гладко сбриты.
Дашка легла арапу на грудь, а конюх пристроился сверху, протолкнув своё немаленькое богатство ей в зад. Девка закричала от боли, за что тут же получила по щекам. Громадный член вошёл в неё полностью.
Через какое-то время горец выдернул своё хозяйство. Вслед за ним достиг вершины наслаждения и арап. Он грубо сбросил с себя воющую девку. Из развороченных Дашкиных дырок по ногам ручьями текло мужское семя. Дашку уложили лицом вниз на высокую скамью, и арап снова сунул обмякший penis ей в рот:
– Соси, сука!
Избитая, изнасилованная девка покорно заработала языком. От этого член у арапа снова поднялся, и тот принялся двигать им у Дашки во рту грубо и резко.
Черкес снял со стены толстую, с запястье мужской руки, неошкуреную палку и с силой протолкнул её в Дашкину залитую семенем pussy. Ещё и повертел там! Дашка разразилась новым воплем, показалась кровь.
Петенька что-то приказал – я от возбуждения не разобрала. Ахмет, усмехнувшись, сунул в огонь (когда успели разжечь костёр? Я даже и не заметила, поглощённая Дашкиными страданиями!) пару железных спиц с деревянными ручками. Через пару минут вытащил одну из них, раскалённую докрасна. Всё это время арап продолжал жестоко иметь бедную Дашку в рот.
Черкашенин взмахнул раскалённым стальным прутом – и что было сил хлестнул им Дашку поперёк босых ступней! Девка взвыла сквозь заткнувший ей глотку гигантский член. Не успела она откричать, как Ахмет ударил снова! И ещё раз! Горячая сталь обжигала загрубевшую кожу Дашкиных подошв, оставляя на ней тонкие чёрно-красные полосы. Горец хлестал несчастную по пяткам снова и снова.
– Не откусит? – испугалась я за арапа, а точнее за его член. Жаль было бы так бездарно потерять такую роскошь!
– Дашка-то? Отнюдь! – Петенька весело рассмеялся. – Эта корова ещё и не то вынесет!
И верно: Дашка металась на лавке, мычала и плакала, но упорно продолжала сосать!
Спица остыла, Ахмет сунул её назад в костёр и достал из пламени вторую. Чудовищная и прекрасная экзекуция продолжалась.
Арап взревел медведем, вырвал уд из Дашкиного перекошенного мукой рта, и из его орудия, словно вода из пожарного насоса, выплеснулась густая мутно-белая струя – прямо Дашке в лицо! Я готова была забиться в экстазе вместе с ним.
Плачущую Дашку, всю залитую спермой, сбросили на землю. Бедняжка свернулась калачиком, держась руками за промежность, в которой по-прежнему торчала здоровенная дубина. Ахмет, по-прежнему голый, подошёл к ней и стал мочиться Дашке в лицо. К нему присоединился и чернокожий Абрам, только он выбрал мишенью для своей струи Дашкину pussy и израненные босые ноги.
После этого слуги оделись, и все мы покинули конюшню, оставив измученную Дашку лежать в луже мочи.

– Дашка-то какова! – восхитилась я, когда мы с Петенькой пили чай на веранде. – Её бьют, мучают, а она знай себе наслаждается! Сразу видно, дворовая девка!
– Женщины вообще так устроены. Разве тебе никогда не случалось получать удовольствие от боли?
– Случалось, – признала я. – Когда папенька сечёт, или отец Дионисий покаяние назначает, очень даже приятно бывает. А вот когда Лиза Карловна за розги берётся – ни чуточки!
– Одно жаль, – с укором покачал головой Петенька, – теперь из-за тебя Дашку неделю в упряжку не поставишь.
– А хочешь, я сегодня сама вместо неё тебя повезу?
– Шутишь? – не поверил Петенька.
– Ничуть! Я хочу изведать всё сполна. Чтобы меня голой запрягли в бричку. И били плетью, и всё прочее!
– Смотри, пути назад не будет!
– Ах, Петенька, я согласна, согласна!
Я разделась, оставив на себе одну лишь тонкую сорочку голландского полотна. Но Петенька сказал, что ежели я хочу попробовать себя в роли ездовой девушки – то должна и одеваться, как они.
Ездовым девушкам ничего другого носить не положено, кроме короткой рубашки без рукавов, не закрывающей колени, причём непременно из самого грубого холста. Обычные-то крестьянки носят рубахи с рукавами, юбки и сарафаны до самой земли, так что из-под подола одни только голые пятки видны. Поэтому когда ездовая девушка идёт по деревне, то все мужики и парни на неё таращатся и свистят ей вослед. Это очень полезно – ведь ездовых девушек запрягают вовсе голыми. Поэтому им желательно совсем избавиться от стыда и смущения, чтобы ничто не мешало в работе. К тому же, девки должны постоянно помнить, что они – всего лишь животные, кобылы, которым даже человеческая одежда не полагается. Некоторые господа держат таких девушек голыми всё время, но мои маменька с папенькой считают, что это противно морали.
Дашкина рубаха пришлась мне почти впору, разве что коротковата – мои ноги остались открытыми до середины бёдер. Грубая ткань тут же ободрала мою кожу так, словно я надела монашескую власяницу! Одно только меня утешало – носить это одеяние мне придётся недолго. Ничего другого мне, как ездовой девке, не полагалось. Стоять босыми ногами на гладком прохладном паркете было непривычно. Ко всему, мне пришлось распустить свою пышную причёску и заплести волосы в простую косу.
Это было ещё не всё! Петенька приказал принести горячей воды, мыло и бритву, и его чёрный камердинер гладко выбрил мне pussy! Пока он этим занимался, я едва не получила оргазм от его рук.
В таком весьма срамном виде я, сопровождаемая Петенькой, вышла за дверь и прошествовала через весь двор в пристройку, где ждали мои ездовые девушки. Сегодня Петенька решил запрячь их.
Ещё сегодня я завидовала дворовым девкам, что они могут спокойно ходить повсюду босиком. Зря! Идти по двору босой оказалось ужасно! Мощёная кирпичом дорожка была раскалена июньским солнцем и нещадно пекла мои голые ножки. А когда я попыталась сойти с неё и пойти рядом – стало ещё хуже. Казалось, каждый мелкий камешек, каждая травинка так и норовит впиться в мои бедные пяточки, нежные, как ладони! И это во дворе Петенькиной усадьбы, чисто выметенном и ухоженном! Что же будет, когда мне придётся бежать по дороге, запряжённой в бричку?!
Девицы были моей причуде явно не рады: ясно, что пользы от меня в упряжке будет мало. Но перечить господам девки были с младых ногтей не приучены, и молча проглотили своё недовольство.
Я смотрелась среди них, как белая верховая лошадка среди гнедых пахотных кобыл. Девки были все как на подбор красивы – но грубой, земной красотой. Тела и лица девушек загорели на солнце, у них были сильные руки и ноги, широкие ступни, тугие налитые бёдра. Я же со своей белоснежной кожей и нежным румянцем на щеках, с миниатюрными ножками и тонкой талией казалась рядом с ними сказочным эльфом или ангелом – лёгким, эфемерным.
Петенька приказал нам раздеться. Все мы скинули рубахи и остались совсем нагими, как Ева до грехопадения.
Это было очень непривычное ощущение – когда жёсткие ремни упряжи обвили моё нагое тело, а во рту оказались ременные удила.
В упряжку обычно запрягают пятёрку девушек – так было и на этот раз. Моё место было справа от коренной. С другой стороны от меня крайней бежала рыжая Глашка, самая молодая из нас. Она бегает в упряжке чуть больше месяца, но уже совсем обвыклась с этой работой и даже вошла во вкус. Глашка как-то сказала мне, что бегать голой в упряжке – самая приятная работа, которую ей когда-либо приходилось делать. Сегодня мне предстояло проверить, так ли это, на себе.
Мою спину обжёг удар кнута, и я рванулась с места, вместе с остальными девушками. Мы галопом пронеслись по деревенской улице, сопровождаемые взглядами прохожих. Мне было совершенно не до них, хотя я предстала перед ними во всей обнажённой красе. Я была занята только одним – я бежала!
Дождей не было давно, и дорога стала твёрдой, как камень. Ровной её бы никто не назвал – улица была разбита колёсами, сапогами, лошадиными копытами. Каждый выступ, каждый бугорок словно окаменел, и с болью врезался в мои непривычные к такому обращению подошвы. За околицей стало ещё хуже. На узкой лесной дорожке под ноги то и дело попадались то ветки, то камешки, то ещё какая дрянь.
Крестьянским девкам легче – они с самого рождения всё лето бегают босые, и кожа на их подошвах давно огрубела и потеряла чувствительность. А ездовым и вовсе запрещено обуваться даже в холодную погоду: им нельзя отвыкать ходить босиком, чтобы с шага не сбивались. Я же до сих пор снимала туфельки разве что в бане да у себя в спальне. Мы не пробежали ещё и версты, а мне уже казалось, что все ноги у меня сбиты в кровь!
Никогда бы не подумала, что я способна бежать так быстро и, главное, так долго! Я старалась дышать в такт шагам – получалось плохо. Пот градом катился по моему обнажённому телу. Но стоило мне хоть чуть-чуть сбиться с шага – и безжалостный кнут вновь обрушивался на мою спину, заставляя бежать дальше, не отставать от других!
Странно, всё это – и нагота, и бешеный, на грани сил, бег, и боль в измученных ступнях, и удары хлыста, и рвущий губы ремень – мне очень даже понравилось! И не мне одной. Рядом Глашка впилась зубами в удила, застонала сквозь зубы – зашлась в экстазе. Молодая девка ещё не настолько привыкла к скачкам, чтобы они стали для неё рутиной, и достигала оргазма почти каждый раз, особенно если кнута не жалеть. Если бы у меня были силы повернуть голову, я бы увидела, как из её pussy под ноги брызгает горячий сок. Я прекрасно понимала её чувства – ведь и сама была в шаге от оргазма! Казалось, стоит кнуту ещё раз опуститься на мою спину – и я, как какая-нибудь Глашка, прямо на бегу провалюсь в бездну блаженства! Как стыдно и как сладко! И чем больнее и стыднее – тем лучше!
Мы пробежали, наверное, версты две, прежде чем свернули с дороги. Под босыми ногами теперь были колючие сосновые иголки, корни и ветки. Наконец, Петенька приказал остановиться. Мы все без сил повалились прямо на землю. Ноги горели, как в огне. Едва отдышавшись, я постаралась посмотреть, во что превратились мои бедные подошвы. На удивление, ничего страшного с ними не случилось, разве что запылились малость. А мне-то казалось, что на них уже живого места нет!
Петенька распряг меня и оттащил немножко в сторону. Приказал встать на четвереньки – я, не думая, подчинилась. После безумного бега я вообще мало что понимала. А Петенька уже расстегнул панталоны и достал уже готовый к бою penis.
– Стой! – попыталась воспротивиться я. – Что ты делаешь?!
– Подумай сама. Что обычно делают с ездовыми девушками?
– Ты же не сможешь вот так просто поиметь меня, прямо при них!
– Благородную девицу Екатерину Васильевну, – ехидно усмехнулся Петенька, – конечно, не смогу. А дворовую девку Катьку – сколько угодно! Ты же сама просила обращаться с тобой, как с ездовой девкой!
– Но я же ещё девственница...
– Ничего, ты ей по большому счёту и останешься.
Больше он ничего не говорил, и на мои мольбы не обращал внимания. А у меня совсем не было сил оказать хоть какое-то сопротивление... да, честно говоря, и желания тоже не было. Я была возбуждена до последнего предела.
Его твёрдый, горячий penis упёрся мне в зад.
– Расслабь ж...пу, сучка! – грубо рявкнул Петенька и больно хлопнул меня по попке. Какое там расслабить! Я, наоборот, вся сжалась – но мой мучитель был неумолим. Он всё же сумел заправить свой окаменевший жезл между моих ягодиц. Я закричала от зверской муки: мне казалось, что он сейчас меня просто разорвёт! А он ещё начал там двигаться, и чем дальше – тем быстрее! Петенька бесстыдно содомировал меня, а за нами внимательно смотрели четыре пары девичьих глаз. Было больно, стыдно и безумно приятно.
Несмотря на боль – а скорее даже благодаря ей – пришла к экстазу очень быстро. Ощущения были такие острые и сильные! Намного лучше, чем даже со служанками баловаться. После этого наслаждение схлынуло, а вот боль никуда не делась. А Петенька всё никак не останавливался и насиловал меня уже совсем грубо, всё сильнее растягивая мою бедную попку!
– Больно! – всхлипнула я. – Неужели терять девственность ещё больнее?
– Намного! Так что готовься: в следующий раз я намерен сорвать и этот цветок.
Наконец, Петенька застонал, воткнул свой penis в меня совсем глубоко и больно, и выплеснулся мне внутрь. Я этого, впрочем, не почувствовала – но член его обмяк, уменьшился в размерах, и вскоре покинул моё изнасилованное тело.
Я потянулась рукой потрогать горящий зад. На пальцах осталась тёплая белёсая жидкость – семя моего теперь уже любовника.
– Не стирай, – приказал мне Петенька. – Домой приедем, дадим Дашке подлизать. Как раз она к тому времени очухается.
Я представила, как голая, избитая и изнасилованная Дашка языком вылизывает из моей попки сперму своего господина – и внутри у меня стало тепло и приятно.
От издателя
Ты скажешь, дорогой читатель: зачем сейчас, спустя полвека с лишним от падения крепостного права, и через 9 лет после свержения прогнившего царского режима, снова поднимать со дна клоаки истории всю ту мерзость и жестокость, что описана в дневниках Екатерины М.? Зачем советскому человеку окунаться во все эти излияния зажравшейся барышни?
А я отвечу, читатель! Мы издаём эти дневники как раз для того, чтобы ты не забывал, что дала тебе и всему трудовому народу Советская власть!
И даже скачки на обнажённых девушках, которые ещё недавно были символом дикости и бесправия, в наши дни стали всенародно любимым спортом, наглядно показывающим красоту, силу и ловкость женщины нового мира – комсомолки, строительницы коммунизма.
Москва, 1926