ПАЖ Маргариты Валуа Николай Филиппов

[Willy37]

ПАЖ Маргариты Валуа
Рассказы / Искусство мастеров
Автор: Николай Филиппов

1.Сестра Дениза
 

В тайне я всегда считал себя девочкой. Остро завидовал Денизе – старшей сестре. Её налитым, как два спелых яблока грудям, её двум нежным и трепетным валикам внизу. Я любил сжимать ноги, скрывая выдававший меня упрямо торчащий хоботочек. Внешне же я был самой настоящей девочкой: длинные, светлые, вьющиеся волосы, ладное тельце, упругая, налитая попка.

Да и имя мне дали странное, греческое, у нас, в Париже, неизвестное – Анфус – цветочек. Моя мать Анжелина Жентон считала, что оно точно определяет мою нежную сущность. Увы, несмотря на это её прозрение, в остальной моей жизни она играла декоративную роль. Возможно, вам покажется странным, но в детстве меня никогда не наказывали – даже голос не повышали. Мать любила говорить, что цветочек любой, в том числе и я, требует тепла и заботы, и, если с ним обращаться плохо, обязательно завянет. Отца и вообще мужчин в своей детской жизни я не знал.

Мать была постоянно занята своими лекарствами и снадобиями. Я – все дни, и даже ночи, проводил вместе со своей сестрой Денизой. Она была моей матерью, отцом, нянькой и первым объектом моего детского, чистого и страстного поклонения.

Я хотел быть ей. Не похожей на неё, а именно ей. Жить её чувствами, заботами, радостями и печалями.

В нашем доме было два этажа. На первом мать со своими склянками и порошками, вечно толкущимися посетителями, просителями, больными по-настоящему и мнимо. На втором этаже мы жили. Скрипучую деревянную лестницу, с которой я, едва научившись ходить, боялся упасть, помню в деталях. Каждую половицу, подрагивающую под моими босыми ногами.

Там, на втором этаже, была наша комната с Денизой. Комната для всего: еды, игры, сна и самых различных, как я потом понял, не всегда невинных забав. С сестрой у меня была внушительная разница в возрасте – девять лет. Я ещё совсем ребёнок, она уже, почти девушка. Не искрою, и тогда в детстве, я понимал, что ей доставляет огромную радость и наслажденье быть со мною, играть – видеть меня.

Тогда, в те далёкие годы нравы были простыми. Мы спали голышом вместе с Денизой, под одним одеялом. Никого это не смущало, нас самих в первую очередь. Конечно же, спали мы вместе «как сестра и брат», не давая ни намёка, ни другим, ни себе на какие-то особые наши отношения. А они были, и выплёскивались, проникали из ночи в день и обратно.

Я не видел ничего особенного, когда, разведя в камине огонь, Дениза снимала с себя одежду – всю. До нитки и просила меня раздеться.

- Прекрасный цветок не должен прятать себя от любящих его глаз, - говорила она обычно, прикладывая горячую ладонь, на мою, почувствовавшую свободу попку. Брала лютню, тихо, но чувственно, играла одну и ту же мелодию, очень напоминавшую известного всем «Милого Августина». Я танцевал. Правда, сначала танцем мои прыжки и подскоки назвать было трудно. Дениза терпеливо объясняла мне, что в танце, главное не сила и лихость, а красота и гармония. Она научила меня держать:«правильно – вверх, прямо!» спину и подбородок. Красиво «венчиком» складывать руки над головою, натягиваться «стрункой», отрывая пятки и ступню от пола - стоять на одних пальцах, белеющих от напряжения.

С ней, с её проникающей внутрь, в самую Душу музыкой, звенящим и призывным голосом (не знаю, так ли это было на самом деле, но мне казалось!) и «обучением Прекрасному» я терял чувство времени и места. Проваливался в сладкую, тёплую, успокаивавшую негу. Я готов был жить так всегда. Только так!

 

Для меня ничего больше не существовало на свете, разве – огромные как две маслины чёрные глаза Денизы, их дымчатая нежность и доброта. Они смотрели на меня пронизывающе, и от того, полностью им принадлежу, растворяюсь, исчезаю в них – мне было и хорошо, и приятно.

В эти счастливые мгновения детской жизни, даже мой хоботочек стрелой, напоминавший моё мальчишеское происхождение, не так огорчал меня.

Денизу же, - радовал, веселил, занимал. Её настроение передавалось мне, и я восторженно отдавал своего «предателя» в её руки.

Они были волшебными!

Малейшее, мгновенное прикосновение их, вызывало во мне разряды. Они кололись. Тысячами мелких уколов, разлетались по телу, вновь собирались вместе, Чтобы наполнить силой и напряжением Его – мой хоботочек. Я всегда пугался этого момента и не знал, как вести себя. Как реагировать на своё состояние, на холодящие и одновременно жалящие искры, пробегающие по телу – когда хочется чего-то и не знаешь чего; и прижимаешься, как к защите, к дарящей неизведанные чувства женской руке…

Дениза научила меня играть с хоботочком. Не то, чтобы я сам никогда не прикасался к нему, не трогал, не исследовал. Но это были мои тайные, как мне казалось, запретные и осуждаемые взрослыми попытки. Я стыдился их. Даже писал только наедине, старался, чтобы никто не увидел, как я держу свой писун.

Дениза уничтожила мои страхи. Глубинно, подкожно во мне зазвучали и звучат до сих пор её слова:

- Мальчику нечего стесняться самого прекрасного в себе!

Я и не стеснялся – с ней. Она брала мой хоботочек в свои огненные ладони, согревала и выпрямляла его. Он, тут же превращался в всесильного Повелителя.

Дениза восхищалась этим волшебным превращением. Она осторожно гладила Его подушечками пальцев, приговаривая:

- Будь всегда таким же большим и твёрдым, но никогда не злым!

Удивительно! Я всегда краснел и покрывался потом, если мать случайно заставала меня без одежды: когда моюсь, или ещё что- нибудь. Мне казалось, она смотрит на меня осуждающе и вот –вот начнёт ругаться: сразу же я закрывал руками его – мой хоботок.

С Денизой, наоборот, хотелось открыть его, подарить ей целиком. Оторвать бы невзначай, чтобы не достался никому другому!

Как наяву, я представлял эту жертвенную сцену: Денизу, отрывающую мой хоботок, прячущую его далеко- далеко. В самую заветную шкатулку, для себя – навсегда!

В жизни же, она никогда, ни разу, не причинила ему боли. Никакой - даже самой маленькой.

У меня, как и всех европейских необрезанных мальчиков, были трудности. Девственность – она же не только у девочек! Нежно- пуховая, бархатная кожица, покрывающая конец хоботочка снимается и делает мальчика мужчиной. Должна сниматься по задумке природы. Но не все её замыслы воплощаются в жизнь идеально. Как ни старалась Дениза, постичь мой замысел превращения мальчика в мужчину – у неё ничего не выходило. Дёргала, дёргала до того, что мне стало больно. Или точнее больно - приятно. Я съёжился, на глазах навернулись слёзы. Но терпел. Боль куда-то ушла, пропала. Было незнакомо, головокружительно, до спазм в горле – эта боль, от Неё!

Дениза добилась своего. И даже большего. Мне шел одиннадцатый год. Мы спали с ней, как всегда вместе. Наша общая постель была так же естественна, как воздух, вода, хлеб. Спали, как я уже говорил голышом. Этот «обычай» Дениза завела, когда мне было лет 5-6 ,и он прижился и остался навсегда.

Пока я был маленький, мы спали, обняв друг друга, как два зверька. С возрастом я стал замечать неравнодушное отношение моего хоботка. Едва мы с Денизой вечером укладывались в постель, он становился, как бешенный: дрожал от напряжения, поднимался, опускался, прижимался к моему животу.

Дениза видела его фокусы и смеялась:

- Настоящий мужик растёт!

 

Мне было не до смеха. Неизвестное ранее чувство возбуждения переполняло, разрывало. Хотелось избавиться от него немедленно, а оно не проходило, становясь невыносимее.

Однажды случилось. Дениза, играя, несколько раз дёрнула Его – огромного, дрожащего: кожица сползла, как старый чулок, сложилась гармошкой. Он изготовился, изогнулся дугою и…выстрелил. Сначала одной большой, прозрачной каплей, пахнущей остро миндалём. Затем ещё, ещё…

Дениза, звонко хохоча, подставила лицо под мой обстрел. Капли падали ей на шею, на нос, на губы. Она поймала одну языком и сказала не то с восхищеньем, не то с разочарованием:

- Теперь ты, Анфус – настоящий мужчина. Цветок расцвёл.

[Willy37]

2.Наперегонки со смертью

Всё кончилось сразу. Оборвалось. Мать, вы помните, занималась разными мазями и снадобиями. Помогала кому за деньги, кому просто так. Не хвастаюсь – в Париже, в то время о ней знал каждый. Где слава, там и зависть. К тому же, надоедливый и настырный, обедневший дворянин - гасконец, стал свататься к Денизе. Она отказала. Он затаил обиду и месть…

Долго ждать не пришлось. В то время, а иногда и сейчас, за всеми делами и нравственностью горожан (и не только их!), наблюдала Святая Инквизиция. Такая выдающаяся особа, как наша мать, и мы с Денизой ней заодно, не могли её не заинтересовать.

Как так получается, что люди выздоравливают после мазей и порошков, без Божьего слова?

Осталось лишь подтолкнуть, заострить этот интерес. Что и сделал гасконский неудачник с фамилией Бюсси, не раз потом возникавшей в истории Франции.

 

Бюсси написал донос в Святую Инквизицию. Я никогда не видел его, но догадываюсь, о чём он. Мол, я видел и знаю, что Альбина Жентон, живущая у городских ворот, и содержащая аптекарскую лавку – ведьма. А мы, её дети помощники и сообщники.

В наше сегодняшнее, более мягкое и справедливое время, к таким измышлениям отнеслись бы снисходительно: посмеялись и только. Тогда они означали одно – застенок, пытки и в конце пути страданий сожжение на костре на одной из городских площадей.

Я отчётливо помню, как к нам в дом пришли Стражи Инквизиции. В чёрных сутанах и маленьких, смешных как нашлёпки шапочках на голове. Они перебили все склянки, порвали мешки с целебными травами и, не найдя ничего, кроме записей с рецептами, конфисковали их «как неоспоримое доказательство изготовления дьявольских препаратов».

Участь наша была предрешена. Нас бросили в повозку и повезли в Священный Трибунал на дознание и допрос. Это я сейчас почти через пятьдесят лет, пишу спокойно слово «допрос». Тогда, мне 12-летнему, оно было пугающе неизвестно. Ошеломляла грубость и бесцеремонность обращения с нами. Буд-то мы уже не люди совсем, а животные какие-то, не заслуживающие большей участи.

Привезли. Бросили в подвал. До завтра. На дворе уже вечер, а Святой трибунал заседает только по утрам. Всю ночь мы гадали, что с нами будет, что нас ожидает, призывали Бога и судьбу смилостивиться и заступиться за нас. Но почему-то они не откликнулись. То ли не услышали, то ли отвернулись от нас.

Утром мы предстали перед Священным Трибуналом. Нас так втроём и пытали по очереди. Сначала мать, потом Денизу, потом меня. Правда, вскоре, чуть ли не на следующий день, с меня стали начинать. Чтобы моими мучениями усилить мучения «так и не признающихся ведьм».

Я всё помню в мельчайших подробностях. Не знаю, надо ли об этом писать. Вроде бы, не лучшие страницы того, что может творить человек с себе подобными. С другой стороны, кто как не мы, как не я ,прошедший через всё это чудом выживший обязаны поведать миру правду: неприкрытую, жёсткую, кровавую.

Нас ввели в огромный тёмный зал с зарешоченными окнами и массой самых различных приспособлений, как я сразу догадался – для пыток. Посреди зала стоял стол, за которым сидели судьи председатель и секретарь Священного трибунала. Их злые, заострённые лица не предвещали ничего хорошего. Так оно и случилось. Чуть поодаль стола ,на скамейке, сидели палач и два его помощника – ждали начала допроса.

Председатель Трибунала посмотрел на нас оценивающе, гаркнул:

- Одежду скинуть! Все! Живо! Помогите им!

 

Тут же к нам подбежали оба помощника палача и стали срывать, то, что мы не успели снять сами. Два чувства пронзили, захватили меня. Это острое чувство стыда пред матерью за свою голость. Именно свою. То, что и она была передо мною тоже нагишом: мощная, сильная, совсем не волновало меня. Может, разве немного смутили курчавившиеся, тёмные волосы внизу живота. Я считал, что их не бывает у женщин. Дениза всегда брила их и приучила меня к их отсутствию. Но это так - по пути. То же, что она видит меня без одежды, заставило меня и покраснеть всего и снова покрыться потом.

Ещё, я ощутил сначала босыми ступнями, а потом и всем телом – пронизывавший насквозь холод и сильнейшее желание писать.

- Проверьте, нет ли у них ведовской печати на теле, не защищены ли они дьяволом от страданий и – начинайте!

Голос председателя Священного Трибунала был глухим, злым, невыносимо страшным – сам по себе пыткой. Помощники палача откликнулись на него сразу. Сгребли в охапку нашу одежду.Бросили её в огонь, горевший в железном горевший в железном тигле, заметив злорадно:

- Больше она вам здесь не понадобится!

Затем большой длинной иглой стали тыкать в мельчайшие родинки на теле, искать ту самую «ведовскую печать». Конечно, ничего не нашли. Но не успокоились. Один из них взял большие портновские ножницы и стал состригать с н наших голов волосы. Возился он с ними долго. Не знаю, как у матери и Денизы, а у меня расцарапал и раскровянил голову в нескольких местах. Материнские же волосы внизу, он сжёг пучком соломы.

Я стараюсь писать об этом, не человеческом, по-возможности, бесстрастно. Так, как было тогда. Оглушило, смяло и тащило через все мучения и страдания.

Едва моя стрижка закончилась, и последние клочья волос упали на пол, я описался. Упругая, жёлтая струя на каменный пол, разлетелась тысячами алмазных капелек…

- С –сучёнок обоссался! У ну, убрать с пола – быстро, чтобы ни капельки не осталось!

Приказал такой же страшный голос. Но это был голос не председателя Трибунала, а палача - бородатого мужчины, ни дать, не взять – разбойника из сказок, с щёгольским штанами буф, по тогдашней моде.

Я повиновался. Встал на четвереньки, ощущая непривычное гуляние хода по голове, потом на колени и стал осторожно и аккуратно вылизывать облитые мною только что плиты. Грязь, пыль, материнские, Денизы, а больше всего мои собственные волосы – лезли в рот, вызывали тошноту, но я отгонял её, тянул время, вылизывая и вылизывая пол, боясь снова услышать страшный голос, его новые приказания.

Я не видел, как мать вздёрнули на дыбу, как стали стегать кнутом, а потом жечь серу под мышками. Это я увидел позже. В тот первый день я больше слышал, точнее, боялся услышать и постоянно слышал голос председателя Трибунала, вызывавший во мне дрожь, не в переносном, а самом, что ни на есть настоящем виде: меня трясло и я весь покрылся мурашками. Совсем не от холода – от захватишего меня страха.

- Как использовала ты свои мази, чтобы превращать людей в демонов? Какие болезни ты насылала? Наводила ли ты порчу на домашний скот?

Вопросов было много. Мать отвечала на них диким, нечеловеческим криком и причитаниями:

- Я ничего не знаю, я ничего не знаю, должна ли лгать, о горе мне!

 

Затем, как заведённая:

- Я невиновна!!! Я не виновна!!! Я невиновна!!!

К счастью, Бог смилостивился над ней – она впала в бесчувствие.

Наступила очередь Денизы. Для меня мучения её были совершенно невыносимы. Я бы предпочёл страдать вместо неё сам, но палач уже усадил сестру на кобылу – это две доски на высоких ножках, сложенные одна к другой острым углом. Пытаемую сажают на них верхом, отсюда и название «кобыла». Острый край медленно входит в тело, доставляя несчастной невыносимые мучения.

Денизе ещё связали верёвкой руки и протянули её через блок на потолке, так, что она была полностью беззащитна перед палачом. Он взял в руки огромные металлические щипцы и стал терзать ими её груди, те самые, к которым я прижимался во сне, целовал украдкой и боготворил.

Это я тоже увидел после. В тот, первый день я закрыл глаза, боясь повредиться рассудком. Но сколько не закрывай глаза: уши открыты. Крик Денизы: звонкий, отчаянный, перевернул меня, подбросил, поднял с пола. Я подскочил к палачу, повис его руке:

- Не дам! Она моя сестра! Ей больно!

Палач только усмехнулся, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи кулаком, разбив нос вкровь. Я смотрел на алые капли, падающие на пол, и с ужасом представлял, что мне придётся их тоже вылизывать. Не пришлось. Палач посмотрел на меня внимательно и крикнул своему помощнику:

- С-.сучёнок захотел розог, поставь его на свечку!

Тот час ко мне подбежал кривоватый, рябой парень, бесцеремонно схватился за мой хоботок, стал его больно выкручивать. Ещё больнее стало, когда он сдавил пальцами яички, и, мерзко улыбаясь, прогундосил:

- Пошли, повисишь…

 

Обхватив крепко ладонью, мой непонятно почему и зачем восставший, уже не хоботок, безвольный, а настоящий мужской орган во всей своей красе и силе, потащил меня в противоположный от стола трибунала угол зала. Я понял – допрашивать меня не будут – будут мучить! Так оно и случилось. Так оно и было, всё время пока я находился в Священном Трибунале. Мне не задали ни одного вопроса, просто тупо причиняли боль, всё сильнее, .сильнее… Пытались, как я говорил, воздействовать моими страданиями на мать и Денизу, заставить их признаться.

В углу, во всю стену было зеркало. Рядом с ним гладкое бревно на массивных ножках с намотанной туго пеньковой верёвкой. Другой её конец был перекинут через блок на потолке, и свисал, закачиваясь необычно – петлёю из еле заметной, почти нитки.

Но ни это сразило меня окончательно, смяло. Я увидел себя, остриженного в зеркале. Кочерыжка! Какой-то угловатый с несуразной головой человечек, совсем не я. И я в тоже время. Ужас! Слёзы потекли из моих глаз градом.

По – своему расценил их кривой помощник палача, позвав своего подручного, в отличии от него –толстого и даже добродушного с виду.

- Смотри, он уже ревёт: какая потеха будет дальше!

Теперь вдвоём, они подвели меня к этой петле. Похабно причмокивая грубо стянули кожицу с моего мужского органа. Спасибо Денизе, что она разработала его! Иначе бы мои мучения возросли многократно. Открыли головку и закрепили на ней петлю. Я понял – сейчас будут поднимать. Но я же держусь только Им! Он оторвётся под моим весом. Обязательно! Он, принадлежащий Денизе и только ей, а не эти ублюдкам и недочеловекам…

Мысли одна страшнее другой роились, проносились в голове. Я был готов ко всему. Начали поднимать. Медленно, торжественно. Не хватало только органа и молитвы. И Денизы. Мне очень, очень хотелось, чтобы она видела меня, как я мужественно переношу истязания, а главное – Его, затянутого верёвкой, посиневшего и восставшего, «самого прекрасного во мне», как она говорила. Но Денизу пытали в другом конце зала, и она, конечно, ничего не видела. Я остался один на один со своими страхами, мучениями и представлениями.

Подняли меня не высоко, так, чтобы мои ноги повисли над полом, и пальцы едва-едва касались холодных плит. Я сразу же вспомнил «струнку» Денизы и, поверьте, мне стало легче, намного легче. Она как бы присутствовала во мне. Я видел всё, что делали со мною своими и её глазами одновременно. Жил, терпел, страдал для неё.

Помощники палача, между тем, притащили ведро со свежесрезанными, ещё пахнущими лесом прутьями. Ещё несколько часов тому назад они были на воле. Там, где, наверное, мне уже никогда не придётся быть. Я снова заплакал, зашмыгал носом и стал тереть глаза руками. И тут мне нанесли первый удар розгой. Первый! Меня никогда не только не секли, но и не шлёпали. Я сам удивлялся такому обстоятельству. Всех детей порят, а меня нет!

Поэтому первый удар запомнился мне навсегда. Он обжёг, разорвал меня. Я почувствовал, что умираю, но боль растеклась по телу. Новый удар и снова умирание и возрождение. Неожиданно я услышал, как кто-то визжит по- поросячьи, и догадался, что это я. На крик и мольбы о пощаде не было сил. Боль подавила меня и я, представляя, как Дениза видит меня под розгой, потерял сознание.

Очнувшись, уже в камере увидел, что меня высекли безжалостно. Попка, спина, ноги были изодраны прутьями, и горели особой тянущей, сладкой болью.

 

Утром снова допрос. Теперь солировал я. Для начала меня снова высекли. Мать и Денизу подняли на дыбу, а меня растянули внизу под ними. Через много лет я узнал, что эта пытка на языке тюремщиков называлась «Якорем». Меня подвесили и растянули за руки и за ноги, а в середине к мужскому органу подвесили тяжеленную гирю. Снова секли. Сильно до беспамятства. Что обнаружил: когда боль становится запредельной, кажется, от неё лопнет голова, остановится сердце, что включается внутри в горле становится сладко и удары уже совсем не чувствуются. Такое вот состояние!

Так тянулись наши дни в Трибунале. Казалось время зависло над нами и не хочет двигаться ни в какую сторону, ни назад, ни вперёд.

В камере нас держали привязанными к крестам. Чтобы и ночью каялись и раскаивались. Там же в камере при мне тюремщики несколько раз насиловали Денизу. Жестоко, обкусывая ей груди и живот. Я скрежетал зубами, сжимал кулаки, но помочь ей никак не мог. Судьба отвернулась от нас и никак не хотела повернуться к нам. Чем мы её отвратили – не знаю.

Где-то, через неделю, а может и меньше, а может и больше произошло событие в корне изменившее мою судьбу. На этот раз объявляют, что ко мне «будут применены мужские пытки». Мать и Дениза висят надо мною, а я гадаю, что это ещё за такие специальные, мужские пытки? Оказалось железные спицы – набор от тоненьких, до толстых. Что с ними делать будут – тогда не знал. Узнал тоже позже? Их накаливают на огне и вводят по очереди в мочеиспускательный канал. Извините, за термин, но он называется именно так.

Ещё принесли откуда-то «малый кол». Специально для меня – чтобы насаживать постепенно, мучить долго. Всё было готово и ждало, если бы…

К председателю Трибунала не подошёл какой-то человек в красном капюшоне и не передал какие-то бумаги. Председатель углубился в них, читая - оторвался и произнёс с явным сожалением:

- Оставьте его! Он не имеет никакого отношения к этим ведьмам. Он не француз – итальянец.

Я онемел. Теперь уже не от боли – от удивления. В несколько секун мать оказалась не матерью, сестра не сестрою, а я не то подкидышем, не то приёмышем – теперь уже не разберёшь!

 

Меня вывели из зала Трибунала, дали какую-то невообразимо большую одежду, болтавшуюся на мне, как на пугале и отвезли в Сент – Галленский приют для мальчиков. Его содержали монахи бенедектинцы. Они проповедовали жёсткую дисциплину и послушание. Розги и карцеры были у них в ежедневном применении. Но что они значили по - сравнению с моими инквизиционными мучениями?

Впрочем, судьба снова вспомнила обо мне. Меньше чем через месяц моей жизни в приюте, к нам наведалась сама Маргарита Валуа. Та самая развратная и непредсказуемая. Я тогда, конечно, ничего о ней не знал. Внешне она мне понравилась. Потом она сама мне рассказала о цели своей поездки в приют. Один из её пажей, утонул, купаясь в Сене. Она и искала ему замену. Злые, парижские языки утверждали – Валуа просто запорола своего пажа в ярости. Так это или нет – выяснить невозможно. То, что порку она любила, даже обожала – точно. Но об этом чуть позже.

Почему Маргарита Валуа обратила на меня внимание - не знаю. С коротким волосами, с жёлтыми, сходящими с тела синяками - я был совсем не тот красивый мальчик – Анфус. Подозреваю - её привлекла, притянула к себе моя попка. Ведь у Валуа было известное каждому парижанину, в том числе и мальчишкам прозвище- callipuge – круглозадая. Как и я.

 

- Твоё имя?

Я помычал что-то невнятное. А чёрт его знает какое? А, может и он не знает, и никто.

- Никакое? Тогда я сама тебя назову, и ты будешь моим пажом.

- Кем?

- Пажом. Утренним мальчиком.

- Что это такое?

- Собирайся, поехали, узнаешь.

- Как Вы хотите меня назвать?

- Как?

 

Валуа задумалась на секунду:

- Гликин – сладкий. Ты очень, очень сладкий, сам не знаешь этого. Тебя надо отмыть, дождаться, когда твои волосы отрастут до своей длины, а синяки сойдут совсем. Поехали!

Так я стал пажом самой Маргариты Валуа. Теперь моей госпожи и повелительницы. К счастью для своего рассудка, я не видел казни матери и Денизы. Их сожгли на костре, как поступали тогда со всеми, кого считали ведьмами. Через много лет я смог пересилить себя и прийти на ту самую площадь, где погибли они. Нашёл и то тёмное место, где был костёр. Накопал там себе в шкатулку земли. Чтобы помнить всегда.

[Willy37]

3.Утренний мальчик

Тем, кто ничего, или мало знает о Маргарите Валуа – расскажу о ней. Я знал её не по городским сплетням, а по любовным играм и ночным откровениям. Она была для меня одновременно и матерью, и женою, и сестрою.

Размышляя не раз почему она меня взяла к себе, я всегда приходил к одному. Нас притягивает друг к другу наша разность. Как я страдал по жизни, что не девочка, так и она видела себя только мальчиком. Однажды, после того, как мы утомились оба в любовной битве, она призналась, что уже в возрасте четырёх лет находила удовольствие любоваться попкой своей соседки «такой мальчишеской, поджарой, твёрдой». Особый интерес юной Маргарите доставляли моменты, когда нянька секла её розгами за какие-нибудь проступки. У меня случался настоящий спазм внутри. Я хотела смотреть и смотреть, как на нежной, беззащитной коже вспыхивают алые полоски одна за другой, как живёт: сжимается и разжимается её попка под розгами. Это было пиршество наслаждения! Я никогда не любила играть в куклы: их вид удручал меня. Искусственные человечки вместо живых. В своих играх я всегда воображала себя сначала мальчиком, потом подростком, потом мужчиной. Где - то в промежутке между одиннадцатью годами и четырнадцатью меня просто терзали фантазии, как я секу нежных и послушных мальчиков. Таких, как ты, Гликин, - закончила она. Посмотрела мне в глаза, улыбнулась, покраснела густо, до самых волос. Я понял, что Госпожа сказала сейчас самое главное, сокровенное для неё. Понял и запомнил, и доношу до вас.

Вспомните, как о ней писал великий Ронсар:

«Откинув стройный стан, охваченный кольцом

Витого пояса, она рукой проворной

Даёт тебе испить напиток животворный».

Здесь всё правда. И «витой пояс», который мы часто чувствовали на себе вместо розги. Госпожа называла такую порку лаской и применяла её к нам исключительно в награду. Мы вообще не знали порки как наказания. Впрочем, как и фрейлины Госпожи.

Слухи об её «жесткости и невиданной распущенности» пошли после появления воспоминаний генерала д,Арка, бывшего действительно при ней. Но на самой периферии отношений. Я был свидетелем, как несколько раз он, под теми, или иными предлогами, пытался сблизиться с нею и неизменно получал отказ. Его мемуары – месть отвергнутого поклонника и больше ничего! В них он называет Госпожу «виртуозом чувственной порки» и раскрывает, якобы «тайну», что вся её жизнь была только и посвящена «терзанию ягодиц и опьянению криками наказываемых». Полное враньё!

Ронсар куда более честен, верен истории:

« Даёт тебе испить напиток животворный…»

 

Она давала и пила сама. Я имею ввиду «утреннюю дойку». Сейчас объясню, что это такое. Каждое утро Госпожа ровно в девять часов собирала нас, своих пажей в спальне. Отклонений во времени не было. Малейшие опоздания, даже на несколько минут, карались всегда строго – беспощадной поркой на «воспитательной скамейке». Внешне это было действительно наказание, а вот внутренне…

Это на взгляд обывателя всё просто и понятно. В жизни ничего не бывает одним цветом – только полутона.

Первые розги от Госпожи я как раз и получил за «утреннюю дойку». Проспал, опоздал на неё. Луи и Себастьян ничего не сказали мне. Скорее всего специально, стремясь уложить меня на «воспитательную скамейку». Такое крещенье болью в доме Валуа называлось «Приветственный поцелуй». Через него обязательно проходили все и мы - мальчики(это уж конечно!), и девочки – будущие фрейлины.

После палаческих, на убой порок в инквизиционным трибунале, когда цель одна – забить насмерть, наказание Госпожи показалось мне лаской: материнской и девичьей одновременно. Я вспомнил горячие ладони Денизы, её игры с моим хоботком, и, тёплое, уже подзабытое, домашнее придвинулось ко мне, захватило меня. Я не знал, как сказать Госпоже, чтобы она не заканчивала порку, мне хотелось, чтобы время также зависло над нами, но уже не в страхе, а в обжигающем и сладком наслаждении.

Наградой мне стал мой восставший хоботок. И то, как оценила Его мужское превращение Госпожа.

Я нередко замечал, что одни и те же действия нередко имеют разный смысл и значение. На всю жизнь я запомнил как шершаво и грубо схватил меня за мой мужской орган помощник палача в Святом Трибунале. Как стал выкручивать его и тащить на пытку. Боль и отчаяние пронизывали меня. Госпожа тоже обхватила Его ладонью – осторожно, стыдливо? Очень нежно. И тоже повела» на дойку». Боялся ли я - нисколько. Мечтал, молил Бога, чтобы такое обращение со мною было всегда – вечно!

Обычай «утренней дойки» пажей давний и уходит в далёких предков Валуа. Пажи освобождали себя от излишков семени, а Госпожа, купаясь в его струях и, ловя, животворные капли натирала ими ,горячим и свежими лицо. От этого кожа на нём становилась нежной и мягкой. Так делала её мать, бабка, пробабка.

 

Тем, кто не видел «утреней дойки» – она может показаться чисто физиологической процедурой, неприглядной по виду. Это не так! Госпожа всегда заботилась о нашем возбуждении, даже сверхвозбуждении. Или сама ласками: руками, розгами, поясом, а чаще всего языком и губами, нижним и верхними, доводила нас до него. Нравилось ей и приводить для нас своих фрейлин – настоящих и будущих. Естественно голых, как и мы. Я не сказал, что в доме Валуа одежда была запрещена. Госпожа Маргарита и её предки были поклонниками Древней Эллады и Наготы- гимнофилами.

Было своеобразное соревнование. Сначала фрейлины танцевали перед нами. Показывали своё мастерство в чувственности и сладострастии. По очереди. Каждая в отдельности. Мы отмечали аплодисментами, а иногда и подарками, тех, кто возбуждал нас. Обмана быть не могло – всё на виду!

Тех фрейлин, кто оставил нас равнодушными, мы по окончанию выступления секли «за бесчувственность». Мы, пажи, на нашей «воспитательной скамейке». Госпожа наблюдала и была всегда центром нашего общего наслаждения.

Да, да, именно наслаждения, а не «страданий безвинных девочек и мальчиков», о которых сокрушается в своих воспоминаниях генерал д,Арк.

После фрейлин выступали мы – пажи. Дениза научила меня «гармоничным и прекрасным» движениям. У Госпожи Маргариты я постиг их сладострастную сущность – магию возбуждающей линии тела.

Постиг и обрел двух завистников – Луи и Себастьяна. В танцевальных соревнованиях они всегда проигрывали и всегда были сечены хохочущими, озорными фрейлинами. А я завидовал им! Что их секут. Правда, мне не хотелось девичьих розог – только розог моей Госпожи! Я хотел их! Мечтал о них!

Не поверите, но самые приятные, светлые воспоминания того времени, связаны с физическим воздействием на меня Госпожою, её приказами и капризами.

 

Они были иногда весьма экстравагантными. Госпожа любила обливать меня мочою: всё тело – от головы до пяток, и, особенно, лицо. Я захлёбывался от её жгуче-солёной, горячей, тяжёлой, упругой струи. Мне было хорошо. Ей – тоже.

Скажете: больные, ненормальные! А что такое норма? Есть ли она на свете, или выдумана ханжами, чтобы защитить себя?

Знаете, что самое непереносимое было в те годы? История с колье королевы Марии Антуанеты. Как вы, помните, в исчезновении его обвинили мою Госпожу Маргариту Валуа. Обвинили и приговорили судом к публичному наказанию розгами. Это был гром среди ясного неба! Никто из нас не верил в виновность Госпожи. Ещё больше в то, что её будут сечь на глазах злорадных и злых простолюдинов. Но случилось.

Это был самый чёрный день моей жизни. Когда Госпожу, бледную как смерть привезли к эшафоту, мы все уже были там. Не для того, чтобы поглазеть на занимательное зрелище, а чтобы разделить страдания нашей Госпожи, помочь ей. Было ранее утро. Над Парижем поднимался лёгкий белый туман, сквозь него просвечивали солнечные лучи, пели птицы – не верилось, что скоро здесь должна совершиться такая большая несправедливость.

Палачи стали раздевать Госпожу (по приговору суда её должны были сечь обнажённой) Она из чувства стыда стыдливости стала сопротивляться: бить, кусать и царапать своих палачей.

Как мы понимали её!

Одно дело наши домашние дела – эллинские гимнопедии и египетские ночи, жизнь без одежды – совсем другое –эта утренняя площадь, завистливые и жадные до крови глаза горожан, особенно горожанок. Их реплики:

- Позабавимся на славу! Посмотрим, как будет круглозадая вертеться под розгами! Она ведь рождена для них, пусть и получит на глазах у всех!

Каждый из нас с готовностью взошел бы на эшафот вместо Госпожи, выдержал бы любую самую жестокую порку! Снёс бы все оскорбления и усмешки.

Мы любили её, как дети любят мать, как юноши любят свою первую чувственно прекрасную девушку.

Белые, кружевные чулки – единственная одежда, оставшаяся на Госпоже – кричали об её чистоте и невинности. Но крик этот никто не услышал. Я снова задумался о судьбе: почему она вдруг отворачивается от нас и так же непонятно почему возвращается к нам, помогает. Не скрою,смотря на эшафот, я молился, чтобы судьба вновь стала благосклонной к нашей Госпоже.

Чулки – знамя чистоты! Разве не так? Чтобы не писал чопорный генерал - кто, как не мы её пажи знаем самое-самое, и в этом самом- самом, нет ничего дурного. Одна чистота.

 

Раздался дикий крик. Наказание началось. Пересуды горожан оказались верными. Два помощника палача, каждый со своей стороны, стегали розгами Госпожу по её необыкновенно круглым, выпирающим, и от этого беззащитным перед розгами ягодицам. Двое других помощников держали её за руки и за ноги. Сам палач уселся рядом в кресле, наблюдая за работой своих помощников. Она, к сожалению, была безупречной. Очень скоро нежное тело Госпожи покрылось кровью, струившейся из рубцов. Я хотел закрыть глаза, но не смог. Посмотрел украдкой – Луи и Себастьян тоже смотрят, не отрываясь.

Начиная от шеи тело Госпожи - окровавленное мясо без кожи. Признаюсь: так меня никогда не секли и я не знаю такой жестокой порки!

Почему её вынуждена была переносить невинная, как и выяснилось потом, жертва – вопрос. Не к королю, не к судьям, не к палачам – к судьбе. Что испытывала она, на что намекала?

Почти в бессознательном состоянии на Госпожу надели рубашку и юбку. С искривлёнными губами, дрожащим подбородком, она не могла даже плакать. Плакали мы: её пажи, и фрейлины. В этой истерзанной неправдой и злобой женщине увидев себя. И от того, с каждой секундой она становилась нам ближе и роднее.

 

Мы же - трое её пажей рыдали навзрыд. Нам казалось, что уже никогда не вернутся наши дни и ночи с Госпожою, то, как она возбуждала и секла нас в наслажденье. Ведь ее пороли и дали почувствовать свою руку – мужчины.

К счастью, оказалось, по- другому. Мы – пажи, вытащили Госпожу из болезни, вернули её к жизни, вернули к себе. Об этом надо говорить особо. Что я неприменно и постараюсь сделать