Фантазия

Мы сидели в милом уличном кафе и, не спеша, потягивали кофе. Он был крепок и ароматен – настоящий эспрессо, в маленьких, на один глоток чашечках. Ты захотел взять мне пирожное, но я попросила не делать этого, потому что сегодня хотела быть девственно чистой не только снаружи, но и изнутри. О да, я начала готовилась к этой встрече еще несколько дней назад: в одной и лучших парикмахерских обновили мою дерзкую мальчишескую стрижку. Теперь в ней появилось нечто неуловимо женственное и притягательное. Ногти на тщательно выхоленных руках были покрыты густо бордовым с золотой искрой лаком, который смотрелся особенно эффектно на фоне темно-серого с отливом шелкового платья в талию, с узким лифом и широкой юбкой. На ногах были обуты черные лаковые лодочки, а на столике рядом с кофейной чашкой стояла маленькая лаковая же черная сумочка. Завершающим аккордом служил шелковый шарф такого же тона, что и ногти, но ярче. От него моя, в, общем-то, бледноватая кожа приобретала живой розовый оттенок и начинала светиться.

Послеполуденная субботняя толпа горожан неторопливо обтекала кафе. Мы сидели в пол-оборота друг к другу за одним из самых ближних у улице столиков и наблюдали проходящих мимо людей как будто из зрительного зала. Мы молчали, занятые каждый своими мыслями. Время от времени какой-нибудь прохожий слишком задерживал на мне свой взгляд. Тогда я, лишь чуть повернув голову, могла видеть, как напрягается твое лицо и в глазах появляется колючий блеск. Я, опустив глаза в чашку и рассматривая гущу, не могла сдержать невольной улыбки, такой же мимолетной и легкой, как и ревнивый блеск твоих глаз.

Наконец, ты решил, что пора идти. Ты подал мне знак встать и следовать за тобой. Я повиновалась. Мы влились в поток праздной публики и, не спеша, прошли пару кварталов, прежде чем свернуть в неприметный переулок.

В этом переулке притаилась милая семейная гостиница всего на 12 номеров. За стойкой была сама хозяйка и приветствовала нас самой радушной улыбкой. Протянув ключи и ознакомив нас с меню на ужин, она снова встала за стойкой в ожидании других гостей, которые один за другим возвращались из города.

Гостиница состояла из трех этажей, по четыре номера на каждом. Мы остановились в номере 12, последнем по счету и самом большом, что-то вроде местного люкса. Это была большая и светлая, но довольно скупо обставленная комната, единственными настоящими украшениями которой была невероятных размеров кровать, плотная драпировка штор на окнах и мягкий ворсистый ковер во всю комнату. Номер был выдержан в молочно-золотистых тонах, и можно было предположить, что изначально он планировался как номер для новобрачных. Что ж, сегодня он будет использован по своему прямому назначению…

В обстановке номера имелась еще одна существенная деталь, которую обязательно следует упомянуть: Это было очень массивное кресло из цельного дерева, с высокой спинкой и гнутыми ножками, переходящими в затейливо изогнутые сплошные подлокотники. Выбирая номер, ты, первым делом, предложил мне присесть в это кресло и крепко обхватить руками подлокотники. Целую долгую минуту ты смотрел на меня, не отрываясь, после чего сказал хозяйке, маячившей за спиной, что этот номер нам подходит.

А теперь, мы сами открыли его ключом и ты, галантно пропустив меня вперед, вывесил табличку «Не беспокоить» и надежно закрыл дверь на замок. Ну вот, мы и пришли…

Пока ты по-хозяйски обходил номер, я стояла в центре комнаты и молча исподволь наблюдала за тобой. Завершив свой круг, ты сел в то самое кресло и по твоим губам проскользнула удовлетворенная улыбка. Ты пристально посмотрел на меня, и от твоего взгляда я невольно опустила глаза. Мягким, но твердым голосом ты начал отдавать мне распоряжения. Следуя им, я поставила сумочку на трюмо, сняла туфли и медленно, слегка подрагивающими пальцами начала расстегивать мелкие пуговки на платье. Я нагибалась вперед, и мои руки спускались все ниже и ниже до тех пор, пока последняя пуговка не была расстегнута. Я разогнулась – и полы платья разлетелись в стороны двумя темными крыльями, являя твоим глазам полное отсутствие на мне нижнего белья за исключением тонких серых чулок на кружевной резинке. Даже не поднимая глаз, я чувствовала на себе твой обжигающий взгляд и, ощутила, как вслед за руками все мое тело начинает мелко вибрировать.

Немая сцена длилась несколько минут. Наконец, ты встал и неторопливо приблизился ко мне. Я не решалась взглянуть на тебя, но приближающийся жар твоих глаз прокалится по мне снизу вверх ясно осязаемой волной. Подойдя вплотную, ты поднял за подбородок мое лицо и заставил смотреть себе в глаза. Как раньше я не смела смотреть на тебя, так теперь я боялась отвести взгляд. Ты сказал, что я дрянная девчонка, которой только и хочется, чтобы на нее поглазели праздные зеваки, что сегодня я вела себя особенно дерзко и заслужила за это примерное наказание.

Не успели замереть последние слова, как на мои скулы обрушилось четыре обжигающие пощечины и, следуя движениям руки, моя головка дергалась вправо и влево. Хоть я и ожидала ударов, но в тот момент не была к ним готова, и, не спрашивая меня, мои глаза заблестели от подступающих слез. Нежно погладив мои пылающие скулы, ты сказал, что моя вина несомненна и наказание будет жестоким, но справедливым. Я лишь кивнула в ответ. Но тебе было этого мало. Последовало еще несколько пощечин, после чего ты потребовал, чтобы я сама попросила наказать себя и сама выбрала для себя первое наказание: спина или грудь, грудь или спина? – решай, требовал ты.

Задрожав еще больше, я едва могла произнести – спина и, прочтя приказ в твоем взгляде, который я все еще боялась отпустить, сделав несколько шагов в сторону, нагнулась над большой сумкой, стоящей рядом с трюмо. Из нее я извлекла длинный и узкий хлыст, замысловато сплетенный из кожи кенгуру. У этой кожи есть два исключительных преимущества перед любым другим материалом: она не впитывает влагу и практически не может рассечь кожу до крови.

Держа хлыст в обеих руках, я протянула его тебе. Ты взял его, размахнулся и… рассек воздух. Свист и щелчок. Я инстинктивно зажмурила глаза и резко втянула воздух. Приоткрыв глаза, я увидела довольную улыбку на твоем лице: Начнем воспитание? – весело спросил ты. Я лишь кивнула, поскольку губы уже пересохли, и мне не удалось разлепить их.

Сними платье – последовал приказ. Я послушно сняла платье и осталась в одних чулках да шарфе, который разметался в стороны и теперь окутывал мои плечи, словно водопад стекающей по ним крови. Сорвав шарф, и отшвырнув его в сторону, ты с силой толкнул меня по направлению к кровати. Я оступилась и чуть было не упала, но каким-то чудом все же сумела упасть грудью на кровать (в противном случае был бы еще один повод наказать меня: на этот раз за неуклюжесть). Упала и так и осталась лежать: верхняя часть тела на кровати, а колени на полу. Вытянув руки вперед и вжав голову в покрывало, я замерла в ожидании.

Твой проступок тяжел, начал ты. Поэтому сейчас ты должна проявить особую покорность и смирение. Тебе запрещается двигаться и уклоняться от ударов. Иначе все будет начато сначала. Сегодня тебе полагается тридцать ударов хлыстом. Тридцать – пронеслось в моей голове – тридцать! Только бы выдержать! Я инстинктивно сжалась в ожидании начала экзекуции – и получила первый удар. Ты всегда был не особенно мягок со мной, скорее наоборот – суров и жесток. Но я любила тебя и готова была сносить все покорно и с благодарностью. За это я могла наслаждаться минутами твоей неземной нежности, когда измученный, опустошенный и удовлетворенный истязаниями, мы ласкал меня так трепетно и любовно, что я готова была принять смерть от твоих рук лишь за один краткий миг подобного блаженства.

Но сейчас до этого было еще далеко и мне предстояло принять еще двадцать десять ударов хлыста. Что будет дальше – тонуло во мраке боли и неги.

Но знаешь ли ты, что было для меня настоящей мукой, мукой, раздирающей мою душу? Это невозможность видеть твое лицо. Я силилась представить его себе: расширенные зрачки, распахнутые глаза, раздувающиеся и подрагивающие ноздри, загадочная улыбка, плавающая на твоих губах. Вот, что мне хотелось бы лицезреть под свист хлыста! Но я была лишена такой возможности и от этого боль становилась еще непереносимей.

Два, три, четыре, пять… Свист, удар, стон, свист, удар, стон – и так тридцать раз, тридцать долгих, как вечность раз. Спина и ягодицы горят, мысли путаются, перед глазами твое лицо и туман, туман… Лицо в тумане… Почти забытье.

Но вот я чувствую на своей, ставшей такой чувствительной коже жар, который все нарастает и усиливается – это ты склоняешься надо мной и начинаешь целовать мою спину. Каждый вспухший рубец в отдельности, снизу вверх, сверху вниз. Потом – обжигающий холод. Это ты наносишь на рубцы мазь. Ведь ты не хочешь, чтобы гостиничные простыни были испорчены нечаянными каплями крови. Зачем лишние вопросы и косые взгляды?

Ты даешь мне совсем немного времени, чтобы перевести дыхание и собраться с силами. Поднимаешь меня на руки и переносишь в кресло. Я уже почти не могу шевелиться, голова клонится на бок и туман застилает глаза. Что это: мука? нега? – не разобрать.

Ты достаешь из так хорошо знакомой нам обоим сумки веревки и еще что-то, завернутое в черный бархат. Берешь мои безвольно свесившиеся по бокам руки и прочно привязываешь запястья к подлокотникам. Потом ты проделываешь то же со щиколотками и, наконец, опоясываешь меня веревкой на талии и подмышками выше груди. Теперь я практически неподвижна и более, чем когда бы то ни было, в твоей власти. Затем ты берешь в руки так заинтересовавший и испугавший меня черных бархат, под которым угадывается небольшая коробочка.

Так и есть. Ты открываешь футляр и демонстрируешь мне его содержимое. От вида того, что предстает моим глазам, я начинаю отчаянно мотать головой и беззвучно кричать: нет!!! В футляре я вижу кусок ваты, маленький флакончик, щипчики, похожие на сахарные, набор длинных игл с изящными костяными рукоятками и бензиновую зажигалку. Не нужно иметь слишком богатую фантазию, чтобы догадаться, для чего могут служить все эти приспособления.

Мой ужас приносит тебе еще одну порцию удовольствия. Теперь то я могу видеть твое лицо – оно в точности такое, каким мне рисовалось во время избиения. И меня уже больше не интересуют страшные инструменты – я растворяюсь в твоем образе и снова хочу, чтобы ты исторгать из моего тела боль, стоны, муку, а после дарил райское блаженство.

Ты смотришь в коробочку и не можешь решиться, с чего начать. Потом, решившись, берешь в руки щипцы. Нежными неторопливыми движениями проводишь ими по моей груди, обводишь бледно-розовый ореол, щекочешь соски, затем начинаешь слегка пощипывать кожу. Видя, что я не могу оторвать взгляд от твоего лица, ты ухмыляешься и заходишь мне на спину, лишая тем самым меня большей части сил к сопротивлению. Невыносимо мягкими движениями ты обхватываешь мои груди снизу и взвешиваешь их в руках – они упруго подпрыгивают в ладонях. Потом теми же ладонями ты начинаешь ласкать мои соски до тех пор, пока они не становятся очень твердыми, а кожа ореола съеживается и темнеет. Я запрокидываю назад голову почти в экстазе и силюсь увидеть твое лицо, и в этот самый момент холодные щипцы хватают мой возбужденный сосок и начинают его сжимать, оттягивать и выкручивать. Давление все нарастает, твои движения становятся все более резкими, и вот я уже снова не могу сдержать стона. Щипчики летят в сторону и вот уже твои пальцы заняли их место: мнут, давят, щиплют, выкручивают, жмут, оставляют кровавые отпечатки и… ласкают, ласкают, ласкают…

Я теряю голову. Два совершенно противоположных чувства сливаются во мне. Но это не огонь и вода, которые губят друг друга – это лед и пламень, которые, лаская один другого, приобретают новые качества: пламя становится менее жарким, а лед более податливым.

Боль, нега, наслаждение, экстаз, оргазм…

Потом опять краткая передышка. Но наша чувственная трапеза еще не завершена. Два блюда уже поданы – настала очередь десерта. Ты берешь в руки вату, открываешь флакончик, и по комнате разлетается едкий запах ацетона. Мочишь ватку и со всей нежностью, на которую способен, снимаешь лак с мизинца моей левой руки. В предвкушении муки мои глаза чернеют от страха, но тебя это только забавляет. Лак снят. Неторопливыми движениями ты начинаешь выбирать иглу. Выбрав, берешь зажигалку и начинаешь накалять в ее пламени кончик иглы, которая в ласке огня разгорается все ярче и ярче. Когда ты удовлетворен результатом, ты даешь игле немного сбросить ее накал, и подносишь еще мерцающую красными бликами сталь к моему пальцу, который ты теперь держишь так же крепко и уверенно, как мою душу. Я чувствую жар, раскрывшимися в ужасе глазами наблюдаю за тем, как расстояние все сокращается. Вот уже игла коснулась кожи под ногтем и ты, не останавливаясь, но и не торопясь, позволяешь ей продолжить страшное путешествие. Слышно легкое шипение и запах паленого. Игла, ведомая уверенной рукой, продолжает погружаться все глубже, рисуя кроваво-красную полосу под ногтем, которая все удлиняется. Крик, готовый сорваться с моих губ, побежден закушенной в кровь губой. Ты на миг останавливаешься и целуешь меня в губы, слизывая солоноватые красные капельки, после чего продолжаешь свое занятие… Второй мизинец постигает та же участь.

Я почти бездыханна, пот струится по всему телу, волосы слиплись, глаза светятся безумным огнем. Я шепчу: прости меня, я больше не буду себя плохо вести, я буду хорошей девочкой, не наказывай меня больше, но если хочешь – накажи еще.

Кажется, ты удовлетворен. Иглы вынуты и положены на место. Футляр закрыт и убран в сумку. Туда же отправились веревки. Только хлыст остается лежать на видном месте. Ты подхватываешь мое обессиленное тело на руки и несешь на кровать. Я прощена, я приняла наказание, и теперь ты соизволяешь подарить мне еще одно, последние испытание – наслаждением.