Орден Кирилл Борджиа

[Willy37]

СОГЛАШЕНИЕ
о добровольном рабстве


Настоящим я, Колмакова Ольга Юрьевна, называемая впредь рабыней, удостоверяю своей нижестоящей подписью, что Обладатель сего Соглашения, то есть могущий в любой момент предъявить сей подписанный мною оригинал, кем бы он ни был, за исключением меня самой, является полноправным владельцем всей моей собственности, включая мое тело и душу.

Я также понимаю, что Обладатель имеет право в любое время подарить или перепродать сие Соглашение любому другому лицу по своему усмотрению. В таковом случае все права на меня переходят новому Обладателю.

Ставя под сим Соглашением свою подпись, я тем самым со всей покорностью признаю нижеследующее:

* Что первейшей и единственной сутью всего моего последующего бытия является скорейшее и полнейшее удовлетворение любых желаний Обладателя - моего Господина.

* Что я, рабыня, добровольно отказываюсь от своего настоящего имени и впредь буду именоваться так, как того захочет мой Господин.

* Что отныне я, рабыня, не принадлежу себе и потому лишена возможности самостоятельно принимать какие-либо решения, к чему бы они ни относились, будь то естественные нужды, одежда, сон и прочее. При крайней необходимости я могу лишь подобострастно просить соизволения у моего Господина. Если же Он по какой-либо причине, или без оной, мне в том откажет, я клянусь не роптать и лишь благодарить Его за милость быть услышанной.

* Что впредь никогда, кроме как по специальному на то повелению моего Господина, я, рабыня, не обращусь к нему по имени, даже если буду знать таковое. Равно как и к окружающим, будь то в присутствии или в отсутствие Господина.

* Что мой Господин обладает полным правом наказывать меня по своему единоличному усмотрению, будь тому причина или же без оной. Метод и суровость наказания определяет Он.

* Что я, рабыня, не имею права первой заговаривать с моим Господином, а только с его на то всемилостивого соизволения. Я не имею также права смотреть на моего Господина прямо, кроме как по его велению. Отныне надлежащее мне положение в присутствии моего Господина: на коленях, с опущенной головой и заложенными за спину руками. Менять таковую позу я имею право лишь с Его всемилостивого соизволения.

* Что с сего дня я, рабыня, являюсь безропотной вещью в доме моего Господина, а потому как вещь не ведаю ничего о происходящем вокруг меня. Разглашение каких бы то ни было сведений, касающихся событий, вольной или невольной свидетельницей которых я могу стать, карается по всей строгости вплоть до моей смерти.

* Что без передачи сего Соглашения третьему лицу я, по одному только желанию моего Господина, могу перейти в собственность этого лица и во всем подчиняться ему, как если бы оно и было моим настоящим Господином.

* Что Обладатель сего Соглашения (в отличие от третьего лица) не несет за меня никакой ответственности ни перед судом Божьим, ни перед судом земным. Так, ежели, следуя повелениями моего Господина, я совершу общественный грех и буду в нем уличена, я одна понесу всю тяжесть мною содеянного. При сем я обязуюсь ни под какими пытками не предавать моего Господина и быть верной Ему рабой до гроба.

* Что только Обладатель по собственной воле может освободить меня от принимаемых мною обязательств. В этом случае я оставляю за собой мое последнее и единственное право не согласиться на даруемую мне свободу и продолжать быть верной рабой моего Господина.


Писано мною, Ольгой Юрьевной Колмаковой, 22 числа, декабря месяца, 1902 года в полном здравии и по доброй воле.


     Ольга писала быстро, красиво, не вдумываясь в слова. Когда бумага была закончена, она отложила перо в сторону, осторожно встала из-за стола, молча опустилась на колени лицом к сидящим на диване, опустила голову и с ликующим сердцем заложила руки за спину...
     
     

[Willy37]

Измена
     
     
     
     После рождественских и новогодних праздников Плотвин уехал. Он был вызван в Петербург по неотложному делу и даже не подумал о том, чтобы захватить с собой выздоровевшую Ольгу, чему та была несказанно рада. Теперь она опять на неопределенный срок оставалась в распоряжении своей возлюбленной Госпожи.
     Между тем соглашение, написанное ею, он не забыл упаковать в числе прочих бумаг...
     Елисавета Ивановна восприняла расставание с мужем не менее счастливо, хотя делала вид, будто кручинится, провожая его на вечерний поезд. Однако дорогой домой она даже напевала какой-то мотивчик и дала кучеру много на чай, отчего Ольга безошибочно угадала ее истинное состояние души.
     Москву Ольга так пока толком и не рассмотрела. За те считанные разы, что ее выводили из дома, она видела разве что запорошенные снегом лабиринты ночных улиц, слабо освещаемых покосившимися фонарями, да витые фасады невысоких домов, уступавших, по ее неискушенному мнению, архитектурой и настроением петербургским.
     Жили они на 2-й Мещанской, неподалеку от старой Екатерининской больницы, так что дорога от вокзала не заняла много времени. Уже на пороге дома, остановив Ольгу за руку в тени крыльца, Елисавета Ивановна внезапно прижала девочку к себе и, пустив из улыбающегося рта облачко пара, поцеловала ее прямо в полураскрытые от сладкого удивления губы.
     - Теперь все определенно выходит так, как то можно только ожидать, - шепнула она, как будто не замечая ответных жарких поцелуев. - И если ты будешь мне во всем послушна, скоро мы с тобой обретем долгожданную свободу.
     Ольга не решилась переспрашивать, что именно имеет в виду Госпожа, говоря о «свободе», поскольку была уверена в том, что либо ослышалась, либо к ней это вовсе не относится. В последнее время она вообще почти перестала разговаривать и только отвечала, если ей задавали вопросы. Таким образом, она следовала букве подписанного соглашения, которое, как ни странно, очень хорошо запомнила.
     Следующий день Ольга провела в одиночестве, если не считать Оксаны, приходившей к ней в комнату, чтобы оставить поднос с едой, а немного позже - чтобы забрать его, молча улыбнуться и уйти. Ольга пребывала прикованной к постели цепью и очень переживала, потому что утром видела через окно (теперь длина цепи позволяла ей подходить к подоконнику), как Елисавета Ивановна уезжает из дома на авто, за рулем которого сидит закутанный в шубу господин с окладистой бородкой, знакомый Ольге под именем Владислав. Мучительная догадка заставила ее сердце учащенно забиться от ревности и с отчаяньем упасть в объятья смятой за ночь простыни.
     У ее Госпожи, несомненно, свидание с этим выхолощенным молодым человеком... Они любовники... Вот сейчас она, должно быть, раздевается перед ним и, хохоча, удобно усаживается к нему на колени, а он гладит ее бедро только что снятыми перчатками, мнет в ладони полную грудь с острым соском и щекочет бородой голое плечо...
     Вероятно, Ольга заснула на какое-то время, потому что когда она вновь открыла глаза, ревность покинула ее, а на душе снова было хорошо и покойно. Какая разница, есть ли у ее Госпожи любовник, может быть, даже любовники, или нет? Главное, чтобы ей было приятно, чтобы она если и сердилась, то только на нее - ее преданную рабу, которая, послушно выводя пером слова соглашения, думала о ней, о том, как было бы замечательно, если бы Плотвин вдруг передумал и подарил бумагу ей, своей законной жене, сделав ее тем самым единовластной Обладательницей. А тогда уж Ольге ничего не страшно...
     Она не заметила, когда Елисавета Ивановна вернулась. На следующее утро та просто появилась в дверях Ольгиной спальни в обычном своем полупрозрачном пеньюаре. Судя по свежему виду, она приехала ночью и успела хорошо выспаться. Чего нельзя было сказать об Ольге, которую появление Госпожи буквально стряхнуло с постели на пол, где она замерла в привычной теперь для нее позе на коленях. Однако, так ничего и не сказав, и только бросив на девочку озорной взгляд, Елисавета Ивановна повернулась и вышла. Когда же Ольга уже оделась, за ней зашла Оксана с ключом от цепи. За все то время, пока она возилась с замком, а потом вела пленницу по коридорам в гостиную, обе девушки не проронили ни слова. Еще накануне Оксана пыталась разговорить Ольгу, но та зачем-то отмалчивалась, будто от того, заговорит она или нет в отсутствии Госпожи, зависела ее дальнейшая судьба. В конце концов, Оксана на нее даже обиделась и вот теперь считала своим долгом молчать и дуться.
     В гостиной их ждала Елисавета Ивановна. Она была одна и уже переодета в строгое домашнее платье. Появление девушек не отвлекло ее от чтения утренних газет - занятия, ставшим в последние дни ее частым времяпрепровождением, которое Ольга находила довольно странным для женщины, далекой от политики и как будто даже тяготившейся света.
     - Как спалось? - поинтересовалась Госпожа у Ольги, одновременно делая знак Оксане удалиться. - Сядь лучше сюда. - Она указала на диван рядом с собой, заметив, что девочка опять опускается перед ней на колени.
     Сегодня Ольга была одета в длинную ночную рубашку и теплый шерстяной платок, накинутый на плечи и перехваченный двумя концами на талии: за окном стояла настоящая зимняя стужа, и, наученная опытом, Елисавета Ивановна вовсе не настаивала на том, чтобы она ходила по дому обнаженная. Кроме того, ей явно доставляло больше удовольствия при случае приказывать девочке раздеться, нежели постоянно потчевать себя созерцанием ее наготы. Она хорошо усвоила, что пресыщенность во всем чревата разочарованием и скукой.
     Ольга села, куда ей велели, и устремила восторженный взор на руки Госпожи. Длинные пальцы Елисаветы Ивановны всегда манили ее не только тем, что являли собой совершенное произведение искусства, но и тем, что были унизаны великолепными кольцами и перстнями; сегодня Ольга увидела среди них два новых, по одному на обоих безымянных пальцах, с огненными опалами-близняшками изящнейшей огранки. Ей не составило особого труда догадаться, что это был, скорее всего, подарок Владислава.
     - Хорошо спалось, Госпожа, - отвечала она, наблюдая за руками и с любопытством замечая, как откуда-то из-под диванной подушки появляется странного вида предмет совершенно непонятного предназначения.
     На вид он походил на большой тяжелый огурец, но только неприятного серого цвета и завидной гибкости. Не теряя формы, он небольшим усилием пальцев сложился чуть ли не пополам, после чего так же упруго выпрямился и посмотрел на Ольгу остренькой, закругленной головкой.
     - Нравится? - послышался почти ласковый вопрос Елисаветы Ивановны.
     - Да, Госпожа.
     - Знаешь, что это?
     - Нет, Госпожа.
     - Это твой первый настоящий мужчина, дитя мое. Познакомься с ним.
     На ощупь огурец был холодным и тугим. Ольга повертела его в руках, взвесила на ладони, и только тогда до нее стал доходить смутный смысл слов Госпожи.
     - Литой из каучука!
     - Вы хотите, чтобы я...
     - Вот именно, дитя мое. Тебе пора становиться женщиной, сегодня, сейчас.
     Ольга не слышала, чтобы был отдан какой-либо приказ или сделан соответствующий жест, однако при этих словах к ним снова приблизилась Оксана с дымящейся кастрюлей в руках и белым полотенцем на плече. Наклонившись, она поставила кастрюлю прямо на ковер, взяла из рук Ольги каучуковый огурец и осторожно опустила его в кипяток. Затем она разложила полотенце на полу у ног Елисаветы Ивановны и молча удалилась.
     - Ложись, - сказала Госпожа, указывая на полотенце.
     Ольга развязала платок, сняла через голову рубашку и, голая, чуть озябшая, легла спиной на полотенце, доверчиво раскинув колени навстречу своей любимой и единственной наблюдательнице.
     Все дальнейшее показалось ей чудесной, хотя и немного болезненной сказкой. Из-под прикрытых век она видела, как Госпожа двумя пальцами вынимает из кастрюли окутанный белым паром огурец и кладет его стынуть на полотенце. Другой рукой она дотрагивается до приоткрытых губок в промежности девочки и удостоверяется в том, что та уже достаточно возбуждена, чтобы довести операцию до конца. На всякий случай она все же вкладывает большой палец между губками, отчего Ольга еще шире разводит колени и слегка подается бедрами вперед, желая почувствовать его глубже. Но место пальца уже занимает каучуковый ствол. Поначалу он кажется Ольге обжигающим, и она вздрагивает, однако первое впечатление обманчиво - ствол просто теплый, тугой и приятный. И настойчивый. Он лишь раз-другой проворачивается перед самым входом, смазываясь влагой девочки, и тут же начинает неотвратимо двигаться вглубь ее съежившегося от предвкушения неминуемой боли естества, пренебрегая узостью прохода и возникающей на пути преградой. Что-то лопается в ней, Ольга издает стон, больше похожий на писк раненой перепелки, и вот уже она ощущает, как теплая упругость поднимается в ней все выше и выше, где как будто нет дна, нет конца наслаждению и муке...
     Когда она открыла глаза и приподняла голову, окрашенный ее алой кровью огурец лежал рядом с ней на запачканной белизне полотенца, а Елисавета Ивановна, наклонившись над ней, водила чистой салфеткой вдоль кровоточащей промежности.
     - Спасибо, Госпожа... - вырвалось у Ольги, только теперь до конца осознавшей произошедшее с ней. - Я всегда мечтала об этом...
     Женщина ничего не ответила ей, только строго посмотрела исподлобья и, скрывая улыбку, отвернулась.
     В тот день Ольгу больше не выпускали из спальни. Она же чувствовала странную слабость и несколько раз впадала в дремоту, не переставая размышлять над тем, как ей все-таки повезло с ее «первым мужчиной». Она не солгала Госпоже, когда сказала, что мечтала именно о таком исходе, поскольку и в самом деле иное положение вещей пугало ее; она уже достаточно узнала строение мужского органа, чтобы предвидеть непредсказуемость и необратимость последствий естественного вторжения. Хотя внезапное решение Госпожи застало ее врасплох, Ольга радовалась тому, что случившаяся с ней метаморфоза - дело рук любимой женщины. Правда, она смутно ощущала, что за всем этим стоит некий невнятный ей пока умысел, а вовсе не желание в который раз получить удовольствие от обладания ее телом столь деликатным образом. Однако уже сама по себе догадка о том, что Госпожа по доброй воле сделала ее частью какого-то своего плана, приводила Ольгу в упоительное состояние блаженного ожидания новых событий. Только вечером за ней зашла Оксана, препроводив в ванную комнату и проследив за тем, чтобы Ольга тщательно вымылась.
     Ночью она крепко спала.
     Следующий день и еще два последующих пошли без каких-либо примечательных событий. Ольге было позволено гулять по дому в сопровождении Оксаны, которая то держала ее за длинный поводок, то пристегивала его конец к потайным петлям в стенах - Ольга обнаружила, что они есть буквально в каждом помещении - и оставляла девочку на некоторое время одну. Ольгу радовало царившее в доме тепло, особенно приятное при взгляде на окна, за которыми, не переставая, шел густой новогодний снег.
     Госпожи она почти не видела, хотя чувствовала, что та находится где-то рядом. Дом был настолько большим и имел такое количество комнат и коридоров, что постоянно живущим под его крышей двум людям ничего не стоило подолгу не видеться вовсе. Во всяком случае, так казалось Ольге. Не менее множества комнат ее удивляло почти полное отсутствие прислуги. Собственно, памятуя о начале своих злоключений, она пришла к выводу, что таковы, вероятно, обычаи семейства Плотвиных.
     На исходе третьего дня, часов около пяти, Оксана отвела Ольгу в гардеробную и, как всегда, мягким голосом велела подобрать себе надлежащий наряд, уточнив, что Госпожа берет ее с собой в театр.
     Сердце Ольги затрепетало от восторга.

[Willy37]

 Когда через час она в сопровождении Госпожи и принаряженной по такому случаю, Оксаны вышла на крыльцо, санный экипаж уже ждал их. Кучер, высоченного роста бородатый малый в длинной шубе и островерхой меховой шапке, надвинутой на самые брови, соскочил с козел и распахнул перед дамами дверцу. Елисавета Ивановна подала ему руку, и первая исчезла в темном нутре экипажа. Второй была Ольга. Рядом с ней сразу же оказалась чему-то посмеивающаяся Оксана. Елисавета Ивановна сидела напротив девушек и всю дорогу молча смотрела на них, не то сравнивая, не то размышляя о своем.
     Ольга с интересом выглядывала в быстро запотевающее от дыхания окно. Она не знала, что, проскользив по оживленной даже в такое позднее время 1-й Мещанской, они, не сбавляя хода, пересекли Сухаревку и через Сретенку и Большую Лубянку домчались до Лубянской площади, от которой уже было рукой подать до Театральной.
     Экипаж, наконец, остановился перед Малым театром, однако, как оказалось, лишь потому, что все свободное пространство площади перед Большим было уже занято опередившими их гостями. Трем дамам пришлось идти под величественные колонны пешком. Ольга наблюдала, как постепенно нависает над ними огромная квадрига над подъездом. Потом она забыла про нее, отвлеченная многоликой толпой, чинно поднимавшейся по ступеням к высоким дверям, всякий раз гостеприимно открываемым важного вида швейцарами в малиновых камзолах, как будто не замечавшими пощипывающего мороза. Приблизившись, Ольга поняла, что близость к дверям обеспечивала их относительным теплом, поскольку в роскошном фойе царил приятный жар, дававших возможность гостям раскрепощаться и расхаживать в оживленном ожидании действа в обычных своих нарядах, предназначавшихся для подобных случаев. Ольгу поразило обилие прекрасных дам, будто готовых в любой момент выскочить из едва прикрывающих их обнаженные прелести платьев. Только теперь, передав Оксане шубку и украдкой поправив прическу у своего растерянного отражения в далеком зеркале, она не без удивления заметила, что контрастирует с женской частью публики именно скромной консервативностью наряда. Она вспомнила, как Госпожа сразу же забраковала выбранное ею открытое темно-зеленое бархатное платье и велела Оксане подыскать «что-нибудь поприличнее». Не имея возможности возражать, Ольга в конце концов облачилась в не менее красиво обтягивающее ее стройную фигурку платье цвета морской волны, которое, правда, имело не только длинные рукава, но и изящный белый воротничок, скрывавший даже шею девочки, отчего она сделалась похожей на непорочную ученицу института для благородных девиц. Госпожа осталась довольна. Сама же она сейчас блистала черным вечерним платьем с волочащимся по сверкающему паркету шлейфом и почти прозрачной вуалью, подчеркивающей божественные линии ее обнаженных плеч и едва прикрытой высокой груди. Догадку Ольги подтвердила вернувшаяся с номерками Оксана, оказавшаяся облаченной в строгое, хотя и не лишенное изящества вишневое платье, закрывавшее ее по самую шею. Таким образом получалось, что привыкшие к вольному с собой обращению девушки являли на публике воплощение приличия и сдержанности, тогда как их всемогущая хозяйка позволяла себе быть такой же, как и прочие представители ее сословия.
     Ольге это открытие показалось крайне занимательным, и она стала осторожно присматриваться к публике, стараясь углядеть подобные же зависимости. В самом деле, при более внимательном рассмотрении обнаружилось, что среди вызывающе прекрасной женской половины фойе встречаются иногда отдельные типы, похожие своим несколько скованным видом, а главное - строгостью костюмов, на них с Оксаной. Девушки эти были по большей части весьма юны, что, собственно, могло служить причиной их неловкости и скромности внешней, однако Ольга почему-то была уверена в том, что все они, так или иначе, скрывают одну и ту же тайну.
     В подтверждение такого вывода Ольга неожиданно для себя увидела в числе последних ни кого-нибудь, а свою давнишнюю знакомую - Софи. Софи только что успела грациозно выскользнуть из белоснежного коротенького манто, оставшись в довольном странном для подобного случая, хотя и весьма соблазнительном почти мальчишеском костюмчике, и теперь с наигранным смирением стояла рядом со своим спутником, в котором Ольга с удивлением признала самого Владислава. Не обращая внимания на Софи, тот о чем-то оживленно беседовал с господином средних лет, тоже показавшимся Ольге знакомым. Софи тоже заметила ее, однако проявила полнейшее безразличие и даже вызывающе отвернула рыжеволосую головку в сторону.
     К Елисавете Ивановне подошел некто из местных служителей, очень вежливо поинтересовался ее «добрым здравием» и пригласил проследовать за собой. Оксана взяла Ольгу под руку, и они, как подруги или сестры, начали восхождение по крутой лестнице. Вскоре выяснилось, что за Елисаветой Ивановной в Большом закреплена литерная ложа, куда они, собственно, теперь и направлялись. Ложа оказалась просторной и вместе с тем вполне уютной, вся обитая пурпурным бархатом и красиво меблированная. Тут даже имелся столик, на котором уже мерзла в ледяном ведре бутыль шампанского и стояли узкогорлые бокалы под него.
     Однако все это Ольга заметила лишь во второе мгновение, поскольку в первое ее поразила золотая чаша огромной залы, в которой бурлило живое море рассаживающихся зрителей. Из противоположных лож в их сторону сверкали бинокли, кто-то делал знаки знакомым, оголенные дамы, словно под порывами ветра, клонились друг к дружке аккуратными головками, господа с пингвиньей грацией обменивались рукопожатиями, а над всем этим сумбуром и возбуждением царили волны непередаваемых ароматов.
     Между тем один служитель раскланялся, ему на смену явился второй, бойко откупорил бутыль, разлил всем троим гостьям в бокалы, и справился у Елисаветы Ивановны, «не угодно ли им чего». Елисавета Ивановна добродушно отослала его, однако он почти тотчас возвратился и объявил, что «к Вам изволит князь Пожарский».
     - Просите, - сказала та таким тоном, будто речь шла о пришедшем к ней с докладом дворецком и почему-то улыбнулась. - О, какая приятная неожиданность, князь, - говорила она уже в следующую минуту, протягивая руку маленькому седенькому старичку, чей вид, а в особенности - золотой лорнет, который он комично придерживал на носу одним пальцем, показались Ольге неуловимо знакомыми. - Я и не знала, что вы пожаловали в Москву.
     - А как же, графиня! - отвечал, целуя ей перчатку, старичок, и бросая хитроватый взгляд на молоденьких спутниц своей собеседницы. - Мы ведь завсегда там, где краше.
     Ольга последовала примеру Оксаны, которая поспешила встать с кресла и сделать князю Пожарскому вежливый реверанс. Обе девушки остались в нерешительности стоять, как бы невзначай позабытые хозяйкой. Имея возможность слушать ничего не значащую беседу, завязавшуюся между Госпожой, оказавшейся так внезапно «графиней», и ее престарелым гостем и протекавшую главным образом по-французски, Ольга продолжала вспоминать, где же она раньше видела последнего, кстати, названного несколько раз по имени-отчеству Ипполитом Леонидовичем. Наконец она пришла к уверенности, что единственным возможным местом их первого знакомства был все тот же памятный ужин-маскарад у Плотвина.
     Князь удалился, так и не будучи представленным девушкам, из чего человек опытный сделал бы вывод, что обе и без того были ему известны, притом вплоть до занимаемого ими положения. Однако Ольга осталась относительно этого обстоятельства в неведении, хотя подсознательно понимала, что едва ли столь очевидное игнорирование было спроста. При этом она нисколько не сомневалась в том внимании, которое привлек к себе этот визит со стороны окружающих лож. Если такова и была его цель, то задуманное получилось как нельзя лучше.
     Свет стал гаснуть, из оркестровой ямы потянулась протяжная музыка, и началась опера.
     В полумраке Оксана снова взяла на себя роль расторопной служанки и на протяжении всего первого отделения угощала шампанским Госпожу и Ольгу, которая не могла и не хотела противиться этому, так что довольно скоро приятно захмелела.
     В антракте они покинули ложу и сразу же оказались в толпе знакомых Елисаветы Ивановны. Ольга ловила на себе заинтересованные взгляды подтянутых молодых людей, выслушивала в свой адрес ничего как будто не значащие комплименты, улыбалась, потупившись, в ответ, и радовалась лишь тому, что стоит рядом с красавицей графиней, и та представляет ее всем желающим как свою «племянницу Машеньку из Петербурга». Несколько раз мимо них профланировал князь Пожарский в сопровождении хорошенькой молодой особы, и Ольга видела, как он обменялся многозначительными взглядами с ее Госпожой. Елисавета Ивановна повернулась и что-то шепнула через плечо наклонившейся к ней Оксане. Оксана смущенно улыбнулась и кивнула.
     Ольга ожидала появления Владислава с Софи, но именно их-то в общем скоплении народа вокруг ложи и не было.
     <В этом месте часть рукописи зачеркнута>
     После второго звонка все чинно разошлись по своим местам, и скоро опера продолжилась.
     Принесшего на всякий случай второе ведерко с шампанским служителя Елисавета Ивановна спросила, когда наступит финал. Получив ответ, что четверти через три часа, она велела ни по какому поводу их больше не беспокоить, а когда человек с поклоном ускользнул за портьеру, протянула следом за ним руку и, наверное, заперла дверь ложи на замок. Через мгновение наблюдавшая за всем этим Ольга с трепетом ощутила, как ей на колено легла ладонь Госпожи, и вся подалась ей навстречу.
     Елисавета Ивановна, не отрывая взгляда от сцены, осторожно и настойчиво потянула девочку к себе, из-за чего той пришлось покинуть удобное кресло и опуститься на колени. Теперь ладонь перекочевала на плечо, и Ольга, поняв сигнал, встала под прикрытием ограждения на четвереньки. В следующее мгновение подол ее платья был задран на спину, и девочка оказалась по пояс голой, причем снизу, поскольку Оксана не позволила ей надеть под платье никакого белья.
     В такой странной позе Ольга простояла некоторое время, наслаждаясь смелыми прикосновениями Госпожи, которая, специально для этой цели сняв перчатку, ласкала, то есть мучила ее холодные ягодицы. Затем, словно для того, чтобы проверить, все ли в порядке, она ввела один палец глубоко в совсем недавно девственную дырочку и довольно долго продержала его там, чуть заметно сгибая и выпрямляя, отчего Ольга чувствовала опасное скольжение острого ногтя.
     Между тем Ольгино место в кресле заняла Оксана. В три руки женщины умело разоблачили девочку донага, оставив на ней лишь туфельки да белый воротничок. Только ощутив всей кожей движение воздуха в зале и вновь обретя способность слышать происходящие, Ольга осознала будоражащую отчаянность своего положения. Привыкнув к наготе даже больше, чем к одежде, она тем не менее никогда еще не находилась в такой близости от такого количества посторонних лиц, глаз, биноклей и лорнетов, готовый, как ей теперь казалось, выхватить из темноты ее беспомощное тело. А тут еще Госпожа велела ей вновь поменяться с Оксаной, державшей всю ее снятую одежду, местами.
     Обивка кресла игриво щекотала голую кожу.
     Ольга прижалась к спинке кресла, чтобы тень как можно гуще скрыла ее, однако теперь она не чувствовала никакой уверенности в том, что пикантности ситуации нельзя различить с противоположных ярусов. Иногда вспоминавшая про нее Госпожа отводила назад руку и клала ладонь на вздрагивающий живот девочки или в теплое пушистое гнездышко между широко расставляемых по такому случаю ног.
     Время шло, и с его невозвратимым течением Ольге делалось все волнительнее. Она не знала оперы, на которой до сих пор была лишь однажды, однако по общему строю музыки становилось ясно, что скоро падет занавес и включат свет. Неужели Госпожа хочет, чтобы наготу ее новоиспеченной «племянницы» увидел весь театр? Или она просто забыла, что на одевание уйдет не одна минута, и рассчитывает на проворство Оксаны?
     Вместе с тем естественный страх постепенно перерастал в Ольге в безотчетную сладкую негу, возбуждая и заставляя хотеть, чтобы случилось именно так, как страшно, чтобы стало ослепительно светло и все наконец увидели, что вместо скромной племянницы рядом с графиней Плотвиной сидит ее голая, преданная рабыня, бледная от стыда и счастливая тем, что доставила удовольствие свой возлюбленной Госпоже...
     Однако страхам и чаяниям Ольги не суждено было сбыться. Когда в зале раздались первые хлопки аплодисментов, Елисавета Ивановна кивком головы сделала Оксане знак, и та увлекла Ольгу за портьеру, где неторопливо помогла одеться и даже дружески поцеловала в пылающую щечку, шепнув при этом:
     - Сегодня тебя, кроме Госпожи и меня, видел только один человек...
     Ольга, разумеется, не стала переспрашивать, кого та имеет в виду, но почему-то ей подумалось сразу не только о седом старичке-князе, но и о надменном Владиславе.
     Обоих господ они снова повстречали в фойе, где теперь происходили обратные превращения. Владислав по-прежнему сторонился их, хотя Ольга была уверена в том, что он не только видел ее Госпожу, но и несколько раз обменялся с нею многозначительными взглядами. Софи крутилась вокруг него, напоминая расторопного денщика, то державшего, то подававшего хозяину вещи, выносимые из гардероба. В отличие от них князь Пожарский и его юная спутница не упустили случая приблизиться к графине и в очередной раз засвидетельствовать свое почтение. До слуха Ольги даже долетела одна из фраз, брошенных князем на прощанье, когда они все вместе выходили через узкие двери на морозную улицу:
     - Можете на меня положиться, я всенепременнейше отпишу ему...
     - Сделайте одолжение, князь, - улыбнулась Елисавета Ивановна, и они расстались.
     По возвращении домой, Ольга была отпущена восвояси и приятно провела остаток ночи, вновь переживая во сне случившееся с нею в Большом театре.
     Обо всем том, что последовало за этим достопамятным вечером, она узнала лишь значительно позже, приблизительно месяц спустя, когда ее внезапно подвергли тому, что однажды было уже названо «открытым обследованием» и о чем Ольга знала со слов Софи.
     Происходило это следующим образом.
     В самой просторной и светлой зале московского дома Плотвиных собрались все главные действующие лица: взбешенный и отчаянно скрывающий это Плотвин, прибывший накануне из Петербурга; князь Ипполит Леонидович Пожарский в неизменном золотом лорнете, который сегодня как-то особенно хищно поблескивал; его хорошенькая спутница, знакомая Ольге по опере, однако так и не названная никем по имени, отчего можно было предположить, что ее положение мало чем отличается от Ольгиного; Елисавета Ивановна, в противоположность мужу изображающая праведное возмущение, хотя и наигранное, как то сразу показалось виновнице собрания; наконец, некий пожилой немногословный господин, призванный затем, чтобы играть роль доктора. Он-то и освидетельствовал в присутствии вышеозначенных свидетелей, что представленная их вниманию девица, распростертая на спине посреди большого обеденного стола, таковою, собственно, не является за неимением основного тому доказательства - девственной плевы.
     После этого заявления, произнесенного голосом совершенно равнодушным, хотя трудно было представить себе, чтобы для подобного делопроизводства был приглашен человек посторонний и не сведущий об истинной сути происходящего, итак, после этого заявления последовала в полном смысле слова немая сцена, о которой Ольга могла только догадываться по воцарившемуся вокруг нее напряженному молчанию, поскольку взгляд ее в этот момент был устремлен в нависающий над нею плафон люстры.
     Она повернула голову только тогда, когда услышала, как хлопнула дверь, и к своему удивлению поняла, что первым собрание покинул Плотвин. Ей показалось, что сейчас будет грандиозный скандал, и она окажется не единственной пострадавшей, однако опасения Ольги не оправдались. Плотвин вышел лишь затем, чтобы вскорости вернуться вполне успокоенным и вручить князю лист бумаги, в котором нельзя было не узнать собственноручно написанного ею соглашения.
     В тот же день, вернее, в тот же вечер она была увезена из ставшего столь привычным ей дома в загородное именье князя, местоположение которого, как водится, навсегда осталось для нее загадкой. Сборами ее занималась Оксана, чем-то взволнованная и озабоченная. Плотвина она больше не видела. Когда все немногочисленные пожитки девушки уложены в один дорожный чемодан, к ней зашла попрощаться Госпожа. Елисавета Ивановна выглядела теперь еще более прекрасной, чем всегда, и даже помолодевшей. При виде ее у Ольги на глаза навернулись слезы. Госпожа одним мановением заставила ее сесть на заправленную постель, опустилась рядом, поцеловала в радостно приоткрывшиеся губы и напутственно сказала:
     - Веди себя у князя хорошо, будь послушна и мы с тобой скоро опять увидимся.
     - Правда?
     - Многое теперь будет зависеть от тебя самой. Ничему не удивляйся, никому не перечь и в трудную минуту думай обо мне.
     - Я всегда буду о вас думать...
     - Вот и хорошо. А теперь ступай.
     До кареты, стоявшей в готовности у подъезда, ее проводила одна Оксана. Пожарский и его спутница уже сидели внутри. Кучер распахнул дверцу, Ольга юркнула в тепло и успела только заметить, что князь как-то странно смотрит с улыбкой мимо нее наружу, где в это мгновение не могло быть никого, кроме покорно дожидающейся их благополучного отъезда Оксаны...

[Willy37]

Из рук в руки
     
     
     Житье Ольги в именье князя Пожарского продлилось не дольше недели. За это время она и в самом деле однажды виделась с Елисаветой Ивановной, причем произошло это снова в Большом, куда она приехала теперь вместе с князем и его неизменной спутницей, которая, в конце концов, была все же представлена ей как его родная внучка, носившая имя Евгении. В театре они теперь занимали места в партере, почти возле сцены, откуда Ольга и увидела Госпожу, сидевшую в своей обычной ложе вместе с Оксаной и, как ни странно, самим Плотвиным. В антракте они все встретились, как ни в чем не бывало, а тем из их общих знакомых, которые в прошлый раз видели Ольгу вместе с «тетушкой», было сказано, будто причиной их сегодняшней «разлуки» была именно внучка князя, с которой ее «племянница» видите ли нынче очень дружна и даже отпросилась на некоторое время к ней погостить.
     Евгения и правда с первого же взгляда расположила к себе Ольгу, почувствовавшую в ней свою ровесницу во многих отношениях, хотя как раз по возрасту она, вероятно, была не намного, но все же еще моложе Ольги. Девушка, производившая впечатление замкнутой в себе и вынужденной сопровождать старика по его прихоти, оказалась в действительности полной противоположностью этого надуманного Ольгой образа.
     Когда их в первый вечер привезли в подмосковное поместье Пожарского, Ольга предполагала вновь окунуться в нечто такое, к чему привыкла за месяцы пребывания в странном семействе Плотвиных. И уж конечно, думала она, Евгения будет стойко разделять с ней все тяготы рабского существования под властью немощного - и оттого, вероятно, еще более изощренного в своей похоти - князя. Опасения, столь похожие в ее болезненной интерпретации на надежды, не оправдались. Осознав это, Ольга даже растерялась, не зная наверняка, радоваться ли ей или ждать очередного подвоха.
     Во-первых, Евгения оказалась действительной внучкой старика, то есть юной княжной Пожарской. Ольга так до конца и не поняла причины ее напускной скромности в обществе, поскольку наедине с собой или в присутствии близких, в число которых сразу же попала и сама Ольга, Евгения преображалась и вела себя оживленно и весело. Стремглав влетев в переднюю и сбросив шубку, она ухватила новую подружку за руку и повлекла за собой показывать дом и комнату, в которой Ольге предстояло обосноваться. Не поверив поначалу ее искренности и постоянно чувствуя то на плече, то на талии ласковые прикосновения, она грешным делом решила, будто стала живой игрушкой, приобретенной князем для внучки. Ощущение это стало понемногу развеиваться лишь тогда, когда, проведя гостью по всему дому, небольшому и уютному, она запросто оставила Ольгу в отведенной для нее спаленке и так же весело упорхнула куда-то, не позаботившись не только о том, чтобы посадить «игрушку» на цепь, но даже прикрыть за собой дверь.
     Во-вторых, Ипполит Леонидович, несмотря на седьмой десяток, как скоро выяснилось, подобно внучке, весь дышал энергией и молодцеватым задором, выгодно отличаясь от вечно важного и угрюмого в своей гордости Плотвина. Он сам не побрезговал зайти к Ольге в новую комнату, когда девушка уже переоделась в скромное домашнее платье, подмигнул ей, чем окончательно смутил, и чинно подставил локоть, предлагая проследовать с ним под руку в столовую на ужин.
     Обескураженная, сбитая с толку подобным поведением своих теперешних хозяев, Ольга не знала, что и думать. Памятуя о наказах, данных ей перед отъездом Госпожой, она была послушна и приветлива, причем именно последнее давалось ей наиболее нелегко. Ведь Ольга собственными глазами видела, что ее соглашение было передано во власть князя, следовательно, она и вести себя должна подобающе. А вместо этого с ней по утрам здороваются, называют по настоящему ее имени, усаживают к столу да еще справляются о самочувствии. Было отчего прийти в полнейшее недоумение.
     Однако Госпожа просила ее также ничему не удивляться, и, поразмыслив на досуге, которого у нее теперь было хоть отбавляй, Ольга пришла к выводу, что не стоит торопить событий, и решила ждать развязки, не могущей рано или поздно не наступить.
     Из всех предвосхищаемых ею чудачеств, князь обнаружил лишь одно, да и то самое безобидное. Когда наступал вечер, он приглашал Ольгу к себе в кабинет, стены которого были сплошь заставлены высоченными книжными шкафами, и очень вежливо просил ее раздеться. Иногда в роли горничной выступала Евгения. Оставшись совершенно обнаженной, Ольга должна была подолгу сидеть на одном с князем диване и читать, либо про себя, либо вслух, какую-нибудь совершенно неинтересную книгу, главным образом повествующую о знаменитых путешественниках прошлого и открытии новых земель. Старика же это чтение увлекало, казалось, даже больше, чем неуместная нагота самой чтицы.
     После чтения князь сопровождал Ольгу в ванную комнату, где она подолгу нежилась в воде, услаждая гладким блеском своей кожи восторженные взоры старца. Стоит ли говорить, что он ни разу не прикоснулся к ней и пальцем, предоставляя ей либо намыливаться и споласкиваться самой, либо призывая на помощь внучку, которая, по всей видимости, тоже получала от этого своеобразное удовольствие.
     Когда же дневные заботы заканчивались и Ольга, наконец, удалялась в свою опочивальню, о ней больше никто не вспоминал. В первую ночь она почти не смыкала глаз, думая, что вот сейчас дверь откроется и войдет или князь, или Евгения и потребует от нее немедленного выполнения какой-нибудь их прихоти, однако до утра тишину нарушали только поскрипывания пружин ее собственной кровати. Постепенно Ольга свыклась с мыслью, что не все члены Ордена исповедуют одни и те же уставы. В чем, как показало дальнейшее, она, действительно, не ошиблась.
     На исходе недели в именье князя пожаловали многочисленные гости: Ипполит Леонидович справлял свои именины. По тому, что среди приглашенных Ольга увидела много уже знакомых ей лиц, она сделала вывод, что сегодня здесь собираются люди, так или иначе связанные с Орденом. Более того, поскольку большинство из них встретилось ей впервые в Петербурге, она могла заключить, что князь Пожарский занимает в этой странной организации немаловажное положение.
     Съезжавшихся гостей встречала когорта слуг, помогавшая им разоблачаться до вечерних нарядов, тогда как стоявший тут же с ласковой улыбкой на лице виновник торжества и его, особенно хорошенькая сегодня, внучка почитали своим долгом каждого встретить, поприветствовать добрым словом, поблагодарить за визит и препроводить в гостиную мимо Ольги, которая стояла на лестнице и всем дарила почтительные реверансы с поклонами.
     Так из знакомых мимо нее прошли в разное время: Андрей Николаевич Меркулов, известный ей как терапевт, усилиями которого она была увезена из отчего дома; Герхарт Вагнер в сопровождении своего неизменного спутника Реджинальда фон Штюдорфа, со встречи, с которыми, в ресторанчике «Белая Лилия» на углу Невского и Фонтанки и начались злоключения Ольги; Елисавета Ивановна Плотвина вместе с Оксаной и Настей, сделавшие вид, будто не узнают Ольгу, что неприятно поразило последнюю, хотя ни один из гостей и так не удостаивал ее внимания; вечно рассеянный Владислав, державший в руках конец поводка, к которому за ошейник была сегодня пристегнута хмурая Софи; Татьяна Францевна Авельева с юным спутником ангельской внешности, которого можно было бы принять за девочку, если бы не короткая стрижка да пушок над верхней губой; повзрослевшая, но все же прекрасно узнаваемая Тамара Петровна, художественно одаренная дочь полковника Ахтубина, которая, как теперь со всей точностью могла определить Ольга, и была автором живописного эскиза ее обнаженного торса, сделанного не иначе как во время давнишнего пикника их обоих семейств в поселке Славино; кроме вышеперечисленных особ, Ольга узнала несколько лиц из присутствовавших на маскарадном ужине у Плотвина. Самого Плотвина среди гостей в тот вечер так и не оказалось.
     Чем развлекались собравшиеся и о чем говорили, рассевшись за богато уставленным всяческой снедью столом в главной зале дома, Ольга не знала, поскольку ее пустили к гостям лишь глубокой ночью, когда вся компания уже разделилась на несколько кружков, что называется, «по интересам». Да и то пригласили ее лишь затем, чтобы она лично присутствовала при партии в преферанс между подвыпившим именинником и совершенно трезвым, хотя и допивавшим очередную рюмку коньяку Владиславом. Как оказалось, на кону было написанное ею Соглашение. Именинник проиграл. Свидетели, среди которых была и ее Госпожа, весело аплодировали, когда небрежно свернутая бумага перешла в карман как будто чем-то по-прежнему недовольного Владислава. Поманив к себе девушку, он вяло подставил ей руку, которую она послушно поцеловала, признавая тем самым своего нового владельца.
     Впоследствии выяснилось, что Ольга была в ту ночь не единственной живой ставкой. Потерявший ее именинник был вознагражден проигранной ему Елисаветой Ивановной Оксаной. Елисавета же Ивановна в свою очередь уходила под утро, держа за поводок растерянную Софи. Последнее обстоятельство расстроило Ольгу даже больше, чем ее собственное теперешнее положение, не предвещавшее, судя по всему, ничего хорошего.
     Таким образом, чинно и мирно судьбы трех подневольных созданий перешли почти одновременно в руки новых господ. Тем, кто не ведал о предшествующих этому, вероятно, обыденному для подобных собраний явлению событиях, едва ли могло показаться, будто на их глазах между членами Ордена произошел заранее спланированный и тонко разыгранный обмен. Владислав, которого все здесь знали как обрусевшего польского шляхтича Владислава Гляубича, с артистизмом, достойным лучших театральных подмостков, внушил всем присутствующим ощущение вынужденности и обременительности, принимая в полное собственное распоряжение недавнее и не менее «случайное» приобретение старого князя. О происхождении у того Ольги путем «открытого обследования», судя по всему, здесь, в отличие от лож Большого, было прекрасно известно. Проигрыш же двух других молодых особ женского пола, коими являлись Оксана и Софи, одни приняли за чистую монету, не имея ни малейшего интереса в этом сомневаться, тогда как прочие, натуры более тонкие и склонные к рефлексии, могли отнести к взаимной вежливости главных действующих лиц: жест Елисаветы Ивановны трактовался ими как желание скрасить разочарование так скоро потерявшего «внучку» именинника, тогда как Владислав слыл человеком импульсивным и не раз отличался тем, что за просто так мог любому отдать известную своим непростым норовом Софи. А тем более, когда речь шла о возмещении убытков столь достойной дамы, как графиня Плотвина.
     
     

[Willy37]

Новая клетка
     
     
     - Как ни странно, я слышал о тебе хорошие отзывы, девочка... хм... не совсем девочка, ну да это теперь к делу не относится. Мне рассказывали, что за прошедшее время ты научилась быть послушной и написала соглашение, которое находится теперь у меня в одном весьма надежном месте, написала без всякого принуждения, признав себя тем самым лишенной всяких прав, даже права на самою жизнь, рабыней. Так ли это?
     - Так, господин, - ровным голосом ответила Ольга, не поднимая глаз.
     - Именно поэтому, как видишь, я и не счел необходимым заключать тебя в наручники, приковывать или сажать на поводок. Ты ведь не собираешься пытаться сбежать от меня?
     - Нет, господин.
     - У меня ты должна почувствовать себя в полном смысле рабыней добровольной, у которой всегда есть возможность уйти на все четыре стороны, но которая никогда этой возможностью не воспользуется, потому что любит свое рабство и покорна одному только слову владеющего ею...
     При этих словах Ольга и в самом деле почувствовала, как будто остатки воли покидают ее, словно загипнотизированную неспешной речью возвышающегося перед ней человека, пробирающим до костей морозом и ослепительной белизной окружающих их со всех сторон снеговых сугробов.
     Владислав был в длинной-предлинной шубе с лисьим воротником, в высокой мохнатой шапке и больших кожаных рукавицах мехом внутрь. Ольга же слушала его, стоя на коленях прямо на снегу, совершенно голая, окутываемая исходящим от ее порозовевшей кожи паром. Она уже несколько минут как выскочила по его зову из жаркой парилки деревенской бани, в которой ее до одури лупцевали вениками две проворные прислужницы.
     - Встань, - сказал Владислав.
     Ольга поднялась с покрасневших от холода колен и осталась стоять на пронизывающем ее насквозь легком ветерке, жмурясь от ослепительного солнца, сверкающего радостными блестками по сугробам.
     Владислав несильно толкнул ее в грудь правой рукавицей. Девочка сразу поняла, что от нее требуется, и уступчиво опрокинулась в обжигающие снежные объятья. Теперь она полустояла-полулежала спиной на сугробе, закрыв глаза, разметав по снегу руки и широко расставив, как ее учили, ноги, и изнывала от желания снова окунуться в горячие банные пары.
     Если бы кто-нибудь под строжайшим секретом шепнул Ольге, что Владислав Гляубич оказался ее теперешним владельцем вовсе не случайно, а ценой изощренной комбинации и немалых денег, уплаченных им за нее собственной любовнице, Елисавете Ивановне Плотвиной, после чего та и дала ход делу, одновременно получив возможность уязвить достоинство ненавистного ей супруга, и что причиной всему этому была вовсе не жестокость, двигавшая помыслами и поступками извращенного поляка, а исключительно странной природы симпатия, которую тот испытал по отношению к нетронутой тогда еще девочке, увиденной им на приеме у Плотвина, если бы кому-нибудь пришла в голову мысль внушить все это Ольге, она сочла бы своего информатора, либо помешанным, либо просто не подозревающим о том, что пришлось ей перестрадать с самого момента расставания с уютным поместьем князя Пожарского...
     До того, как Ольга села в просторные сани Владислава, и тот, расположившись напротив, бросил через плечо кучеру: «Домой!», у нее были самые расплывчатые представления о жизни в восточном гареме. Тем менее она ожидала приобщиться к этим знаниям здесь, в заснеженной Москве, в обществе этого внешне столь безразличного ко всему, включая слабый пол, если, разумеется, не принимать во внимания избранных его представительниц, нестарого еще господина. Однако, когда сани, лихо миновав несколько сел и перелесков и так и не заехав в черту города, остановились перед глухими воротами, от которых вправо и влево уходила и терялась из виду высоченная ограда, больше напоминавшая крепостную стену, нежели забор, за которым могли жить люди, Ольга почувствовала, что впереди ее ждет нечто совершенно необычное, к чему она, повидавшая уже немало, быть может, еще даже не готова.
     Ворота им открыл огромного роста старик, похожий угрюмым видом своим и длинной черной шубой с надвинутым на самые брови капюшоном на монаха-схимника. Он даже не удостоил Ольгу взглядом, когда сани проскальзывали мимо него по узкой колее в глубину запорошенного снегом соснового леса. По всему было понятно, что появление в здешних местах новой особы вроде нее - дело вполне привычное.
     Оставшаяся часть поездки заняла достаточно продолжительное время, чтобы даже приблизительно оценить размах, с которым жил новый хозяин. Ольга невольно представляла себе, как, должно быть, красиво выглядит весь этот нетронутый лес по весне, когда обнажаются зеленые холмы, а извивающиеся овражки, через которые они взлетали теперь по горбатым мосткам, заполняются талой водой и превращаются в живописные змейки журчащих ручьев.
     Зато громадность дома стала очевидна с первого же мгновения. В три этажа высотой, дом вытянулся в огромную серую подкову, или клешню, заключившую в себя просторную площадь, ничем не уступавшую московским или даже столичным. По периметру площади, перемежаясь с вековыми соснами, стояли газовые фонари. У Ольги сразу возникло впечатление, что история дома, а вместе с ней и история рода Гляубичей, уходит в далекое прошлое: едва ли подобная постройка осуществима за одно поколение хозяев.
     Сани сделали резкий поворот и остановились у ближайшего крыльца. Всего же Ольга успела насчитать не менее пяти подъездов, центральный из которых украшали высоченные колонны, казавшиеся на таком расстоянии хрупкими спичками. «Неужели он живет здесь один?», пронеслось в голове у девушки, когда ее вводили через узкие двери в теплое пространство прихожей, ничем не отличную от любой самой роскошной гостиной, в которой ей приходилось бывать.
     В доме царил полумрак, однако было видно, что стены увешаны живописными полотнами в тяжелых рамах, повсюду стоит дорогая мебель, а полы устланы толстыми коврами.
     Словно забыв о ее существовании, Владислав пошел вперед, распахивая одну за другой створы внутренних дверей, за которыми тянулся длинный коридор, образованный высокими проемами окон, смотревших на площадь, с одной стороны, и полутемными нишами комнат, с другой. Ольга с трудом поспевала за ним. Иногда ей казалось, будто в минуемых ими комнатах кто-то есть, она слышала шорохи и вздохи, но успокаивала себя тем, что это скрипят половицы от ее собственных шагов. Тем не менее, очень скоро ей пришлось усомниться в подобном выводе: в одной из комнат горело несколько ламп, и при их мерцающем свете она отчетливо различила обнаженное женское тело, распростертое на спине на некоем подобии комода. Женщина даже приподняла им навстречу голову, но не поменяла позы, будучи скованной по рукам и ногам широкими кожаными ремнями. «Мой господин...» услышала Ольга ее сдавленный шепот, обращенный к равнодушно шагающему дальше Владиславу, и замешкалась, надеясь получше рассмотреть красивое лицо несчастной, однако та уже снова безвольно запрокинулась и стали видны только ее полные, съехавшие на сторону груди с большими сосками.
     Это зрелище, сопровождаемое полным безразличием ее хозяина, произвело на Ольгу гнетущее впечатление. За месяцы своих злоключений она успела привыкнуть к тому, что за каждым, даже самым животным наказанием, скрывается какая-то мысль, идея, наконец, желание того, кто его назначает. Здесь же она стала свидетельницей полного отсутствия какой-либо связи между палачом и жертвой. Женщина мучилась, но мучилась тщетно. Причем было непонятно, приковали ли ее только что, или же она находится в этом положении с тех самых пор, как Владислав отправился в гости к князю Пожарскому, то есть много часов тому назад.
     Теперь Ольга стала более внимательно всматриваться во мрак комнат и вскоре пришла к неутешительному выводу о том, что в каждой есть кто-то живой. Всего же они прошли их десятка два. Почти ничего не видя и только догадываясь о присутствии истязаемых душ, по схожести силуэтов она, тем не менее, догадывалась, что большинство пленников составляют женщины. Особенно ужаснула ее одна из них, тоже выхваченная из тьмы светом одинокой лампы: женщина покачивалась прямо посреди комнаты, подвешенная за кисти рук к двум спускающимся с потолка блестящим цепям, и не касалась ногами пола. На ее голом теле, вытянутом в струну, был хорошо различим каждый мускул. Вероятно, она уже некоторое время как потеряла сознание, потому что приближение шагов не привело ее в движение. Она только промычала что-то невнятное, когда проходивший мимо Владислав шлепнул ее ладонью по плоскому животу.
     Ольга терялась в страшных догадках относительно того, что послужило причиной столь жестокой расправы: ослушание жертвы, каприз хозяина или, может быть, что-то еще? Она невольно представила себя на месте подвешенной на цепях женщины и сравнила с собой нынешней, внешне свободной и зависимой как будто только добровольно. Где граница? Есть ли она? Что ждет ее саму в этом чудовищном сумрачном доме, до сих пор слишком навязчиво напоминающем зверинец?
     Владислав шел впереди нее, но стоило Ольге задуматься и отвлечься, как он внезапно исчез. У девушки не возникло даже мысли о том, что подобным обстоятельством можно воспользоваться, повернуть обратно и постараться сбежать. Рядом не было ни души. Обратный путь ей известен. Если грозный страж по-прежнему у ворот, в крайнем случае, можно схорониться в лесу и подождать удобного момента или поискать другой выход. Но нет! Все эти мысли коснулись ее сознания лишь некоторое время спустя, когда ситуация снова изменилась не в ее пользу, а тогда, в тот момент она лишь ужаснулась тому, что не будет рядом с хозяином, когда он ее хватится...
     Ускорив шаг, она обнаружила, что коридор раздваивается, и сообразила, что Владислав, вероятно, никуда не исчезал, а просто свернул направо, в длинный проход, похожий своей чернотой на тоннель или колодец. Расстегивая на ходу, сделавшуюся чересчур жаркой шубку, Ольга стала идти почти на ощупь, боясь делать каждый новый шаг, и все же делая, притом - торопливо, и удивляясь, почему ниоткуда не проникает даже лучика света. Кто-то сильный прямо из тьмы поймал ее за руку и повлек за собой. Она решила, что это вернулся Владислав, однако, когда глаза ее слегка привыкли к мраку, впереди стала различима незнакомая ей фигура в белой рубахе до пола. Невольно оглянувшись, Ольга увидела точно такую же, которая следовала теперь за ними по пятам. Если бы не телесное тепло крепко державших ее запястье пальцев, девушка непременно упала бы в обморок, приняв своих новых провожатых за бесплотных духов.
     Через некоторое время, показавшееся Ольге никак не меньше четверти часа, хотя в действительности на путешествие по черному коридору ушло каких-нибудь минут пять, они остановились, как сразу же выяснилось, перед тяжелой портьерой. Портьеру отодвинули, и за ней обнаружилась высокая дверь в комнату, где наконец-то горел свет. Здесь Ольгу ждала новая неожиданность: оба ее провожатых оказались женщинами. Та, что по-прежнему сильно сжимала ей руку, была смуглой, кареглазой и черноволосой, похожей на черкешенку или грузинку. Лет ей на вид было не больше двадцати. Вторая, явно постарше, хмуро смотрела на Ольгу из-под светлой челки. В бесцветных глазах ее не читалось ничего, кроме напряженной выжидательности. Обе были облачены в льняные домотканые хламиды, под которыми угадывалось отсутствие какой бы то ни было иной одежды. Из-под длинных подолов выглядывали пальцы босых ног.
     Ольга опешила. Не говоря ни слова, черкешенка стала стаскивать с нее шубу.
     Пока ее раздевали, Ольга имела возможность бегло оглядеть окружающую обстановку. Собственно, взгляду здесь было не на чем остановиться: низкий потолок, пол, мощенный холодной серой плиткой, облезлая краска стен, несколько выстроенных в ряд чугунных ванн, над каждой - некое подобие душа с дополнительным гибким шлангом, все это облупилось, местами проржавело и подтекает. При мысли, что сейчас ее будут прямо здесь мыть, Ольгу зазнобило. Это место показалось ей более подходящим для мытья скота непосредственно перед забоем.
     Обе женщины были, однако же, настроены вполне решительно. Молчание их служило залогом того, что они не станут затягивать с выполнением возложенного на них поручения и пояснять девочке, кто и почему с ней так поступает. Они нисколько не напоминали милых ей теперь Оксану с Настей, которые тоже всегда делали, что им велели, но при этом вовсе не забывали, что перед ними такая же покорная пленница, как и они сами. Иногда Ольге даже казалось, что девушки ласковы с ней не только потому, что так надо, но и в силу собственного душевного настроя: она нравилась им. Здесь все было по-другому: было приказано ее раздеть - ее раздевали, приказано вымыть - мыли, прикажут убить - кто знает, может быть, убьют с таким же тупым равнодушием?..
     Голую Ольгу затолкали в чугунную ванну и долго поливали почти кипятком из шланга. Под нависающим потолком начал клубиться пар. Дважды девочку заставили с головой опуститься в обжигающую воду, чтобы как следует намочить белые волосы. Потом она стояла на прямых ногах, ухватившись руками за край ванны, и ждала, пока ее намылят жесткими щетками, от который по всему телу оставались саднящие царапины. Эта навязчивая небрежность, скорее, грубость, навела Ольгу на мысль о том, что если с ней приказано не церемониться, значит, по крайней мере в ближайшее время ее не ждет ничего хорошего: новому хозяину, по всей видимости, ее прелести неинтересны. Вероятнее всего, ее ожидает участь не более чем нового предмета его изнывающей в муках живой коллекции, с частью которой она имела несчастие познакомиться по дороге сюда...
     Больнее всего было, когда черкешенка шлепками по ляжкам заставила Ольгу широко расставить ноги, а ее напарница пустила тугую струю прямо в полураскрытую промежность. Пленнице на мгновение показалось, будто в нее засовывают раскаленные угли, и она издала жалобный крик, разумеется, оставшийся не услышанным.
     Из огня ванны Ольгу, в конце концов, вытащили на лед каменного пола и, не одевая, повели вон из скотомойни в темноту очередного коридора. Каждая из женщин цепко держала ее за одну руку, чтобы она не вздумала убежать. Что было совершенно излишне: Ольга уже давно утратила инстинкт самосохранения; с некоторых пор ей почему-то стало казаться, что путь к былой - или новой - свободе лежит через покорность всяческим лишениям и унижению и что любая попытка бегства, даже успешная, лишь оттянет скорейший исход. Сейчас она не могла даже сказать, будет ли этот исход желанным для нее...
     Коридор привел их к запертой двери. Старшая из женщин постучала. Ольга почувствовала, как черкешенка невольно еще сильнее сжала хватку. Лязгнул тяжелый засов, и дверь приоткрылась. Попав из мрака на яркий свет, Ольга не сразу поняла, где находится. Первое, что увидела она, когда сощуренные глаза чуть свыклись с обилием заливающих комнату огней, был высокий, обитый бордовым плюшем помост в самом центре помещения, а на нем - три совершенно обнаженные, стоящие на широко расставленных коленях женщины. Они стояли к вошедшим боком, но даже не повернули голов на звук скрипнувшей двери: все внимание их было сосредоточено на том, что происходило у них за спиной. А там вдоль помоста прохаживался изящно одетый мужчина, в котором Ольга безошибочно узнала своего теперешнего хозяина, столь внезапно и негостеприимно покинувшего ее каких-нибудь полчаса назад. Теперь он был вооружен длинной черной тростью и сверкающим бокалом игристого вина, придававшим ему вид заправского гусара накануне опасной дуэли или мушкетера, поднимающего тост за красоту присутствующих дам. Вел он себя при этом совершенно не по-мушкетерски, поскольку «прекрасные дамы» не слышали от него не только комплиментом, но и доброго слова, а вместо этого тихонько вскрикивали, когда кончик трости не сильно, хотя и довольно болезненно по очереди опускался на их уже успевшие порозоветь ягодицы.
     - Шире ноги, сучки! - только и прикрикивал на них Владислав, шагая взад-вперед и прикладывая бокал к своим влажным губам. - Ну-ка присели пониже! Руки не опускать!
     Все три жертвы держали руки поднятыми над головой и безропотно подставляли натянутые прелести хлестким ударам.
     Заметив появление Ольги, Владислав сделал ей знак приблизиться. Провожатые отпустили ее. В ту же минуту она услышала шуршание ткани и с удивлением увидела, что обе женщины одним движением плеч освобождаются от своей единственной одежды и остаются такими же голыми, как и все обитательницы этой странной комнаты. К помосту они подошли втроем: Ольга чуть впереди, потупившись в пол, как ее учили, черкешенка и ее старшая товарка - по-прежнему по бокам, заложив руки за спину и тоже глядя себе под ноги.
     - Присоединяйтесь! - весело скомандовал Владислав, по-дирижерски взмахивая тростью и отходя к стоящему поодаль креслу.
     Скоро на помосте перед ним в одинаковых позах замерло шесть нагих коленопреклоненных женщин, руки которых, словно в молитве, были устремлены к далекому потолку.

[Willy37]

- Всем закрыть глаза! - самодовольно прикрикнул он, хотя и не удосужился проверить выполнение этого приказания.
     Ольга рискнула его ослушаться и получила, таким образом, возможность беспрепятственно рассмотреть своих теперешних подруг по несчастью.
     Три стоявшие справа от нее женщины были как на подбор миниатюрными смуглотелыми брюнетками с ярко выраженными азиатскими чертами, что проявлялось в высоких скулах и удлиненном к вискам разрезе глаз. При этом черты их лиц были не лишены приятности и даже миловидности. Особенно обращали на себя внимание их удивительно крупные для столь хрупких форм груди с красивыми, почти идеально круглыми сосками, смотревшими по-козьи в разные стороны. Ольга подумала о том, что подобная разительная схожесть присуща разве что родившимся в один и тот же день сестрам. Между тем, присмотревшись, она обнаружила в их запрокинутых лицах и немало отличий, не говоря уж об определенной разнице в возрасте: девушка посередине была, вероятно, ее ровесницей, та, что стояла сейчас дальше остальных, казалась совсем еще девочкой, а соседке Ольги, от которой пряно пахло потом, было никак не меньше тридцати. Таким образом, все три женщины могли быть результатом тщательного отбора, предпринятого Владиславом для удовлетворения только ему внятного пристрастия. Ольга, однако же, решила в дальнейшем называть их про себя «сестрами».
     Слева от нее располагалась светловолосая ее провожатая с бесцветными глазами. Она именно что «располагалась», поскольку ни отсутствие одежды, ни коленопреклоненная поза не могли до конца изничтожить в ее облике определенной неуместной самоуверенности и горделивой независимости. Теперь, видя ее обнаженной, Ольга невольно усомнилась в своих прежних догадках относительно ее возраста: женщина была старше ее, однако тело ее выглядело настолько юным и упругим, что могло принадлежать и ровеснице. Подняв руки над головой, она лениво демонстрировала гладко выбритые подмышки и тяжелые шары грудей с мясистыми столбиками больших сосков. Густые волосы под слегка выступающей сферой белого живота имели тот же оттенок, что и волосы на голове, только те были гладкие и прямые, по-простому стянутые в толстую косу, а локоны на лобке вились мелкими колечками и образовывали ровную подушечку, свидетельствующую о постоянном уходе и внимании.
     Замыкала эту своеобразную шеренгу черкешенка, вид которой произвел теперь на Ольгу еще большее впечатление, нежели прежде. Девушка была молода, смугла и вызывающе красива. Лицо ее, обращенное к Ольге в профиль, имело удивительно правильные и тонкие черты, какие свойственны отпрыскам благородных семейств. Волосы ее были не черными, как казалось прежде, а густого, темно-медного цвета, пышными и вьющимися по неожиданно широким для столь юной женщины плечам и сильной длиной спине, сходившейся с плоским животом к узкой талии, ниже которой круглились напряженные маленькие ягодицы спартанской бегуньи, какими изображают их античные вазы, и торчала не приглаженная гривка жестких, похожих на медную проволоку волос, дерзко выдающаяся между гладких покатостей мускулистых бедер. В довершении картины удивленный взгляд Ольги отметил, что у черкешенки маленькая, сейчас почти разглаженная поднятыми руками грудь с острыми детскими сосками и исключительно длинные ресницы, нервно подрагивающие на послушно прикрытых веках.
     Девушки получили приказ наклониться вперед. Чтобы сохранить при этом равновесие, Ольге пришлось слегка присесть и выпятить назад ягодицы. Она почувствовала, как они сами собой натягиваются и раздвигаются, приоткрывая для постороннего взгляда два потаенных, расположенных одно над другим отверстия. Она даже невольно подумала, какое именно интересует хозяина больше...
     Глаза она все же закрыла. Хотя ей доставляло странное наслаждение видеть, с каким усердием остальные девушки повторяют ее движения, она решила не искушать судьбу, опасаясь быть уличенной в недобросовестности. С закрытыми глазами, однако, она теперь представляла всю сцену только еще более отчетливо.
     Вот отдан приказ взяться обеими руками за ягодицы и что есть силы раздвинуть их. Беспрекословно исполняя его, Ольга воображала, как остальные пленницы впиваются острыми ноготками в свою тугую кожу и буквально разрывают обе половинки в стороны, являя на свет похожие, но вместе с тем такие разные расщелинки. У тех, что были смуглокожи, они, наверное, бурого цвета и гладкие. У блондинки слева, напротив, промежность розовая, а на белой коже отчетливо выделяются темные волоски. Про себя Ольга почему-то не думала.
     Владислав, довольный принятой девушками позой, стал по очереди трогать их нежные места кончиком трости. Он неторопливо проводил снизу вверх, и если после соприкосновения с нежными губками черная поверхность трости оказывалась влажной, непринужденно втыкал кончик в сморщенную дырочку заднего прохода и наблюдал за реакцией. Отметив, как девушка начинает дрожать и подаваться назад, самопроизвольно насаживаясь на острие, он улыбался, выдергивал трость и переходил к следующей, с которой происходила та же операция.
     Затем последовала короткая, но довольно болезненная порка, когда всем девушкам было велено встать на четвереньки и прогнуть спину. Владислав звонко щелкал их по выставленным назад тугим задкам, сперва по очереди награждая ударом каждую, а потом, выбрав ту, что приглянулась ему больше остальных, занялся только ею. Несчастной избранницей оказалась черкешенка. Ольга сощурилась и покосилась на нее. Подняв лицо с закрытыми глазами к потолку и закусив нижнюю губу, смуглянка стоически сносила порку, издавая лишь отдельные тоненькие всхлипывания, свидетельствовавшие скорее не о ее муках, а о желании продемонстрировать их хозяину. Владислав остался доволен и под конец снизошел до того, что потрепал исполосанные ягодицы черкешенки ладонью.
     Едва он закончил, как откуда-то издалека до слуха Ольги долетел звон колокольчика. Вероятно, это было условленным сигналом, поскольку в следующее мгновение черкешенка, а следом за ней - и все остальные пленницы, молча, сошли с платформы и, потупив взоры, опустились перед своим господином на колени. Удивленная Ольга старалась не отставать от них. Владислав снова заполнил себе бокал, отпил, довольно поморщился и прошел вдоль пленниц, благосклонно протягивая каждой тыльную сторону ладони, сжимавшей трость. Девушки со всей нежностью целовали безжалостную руку, поднимались с колен и, по-прежнему не поднимая лица, поспешно выходили из комнаты.
     Выскользнув следом за тремя азиатками через дверь, противоположную той, в которую она недавно вошла, Ольга очутилась в маленькой комнате, похожей на охотничий кабинет.
     - Поживей! - впервые открыла рот натолкнувшаяся на нее сзади светловолосая женщина, из-за плеча которой уже выглядывала нервно кусавшая губы черкешенка. - Нечего тут расхаживать!
     - Куда они? - решила поддержать ее красноречие Ольга, указывая на азиаток.
     Те успели подхватить свои легкие рубашки, лежавшие здесь же на диване, и теперь по одной скрывались за ширмой, натягивая их через голову. Несложная одежда Ольги, как и одежда ее провожатых, осталась там, откуда они только что вышли.
     - Не твое дело. Ступай живо за ними.
     И с этими словами, не дожидаясь, какое они произведут действие на девушку, женщина снова ухватила одной рукой ее правое запястье и с непреодолимой силой потянула за собой.
     <В этом месте часть рукописи зачеркнута>
     Пока они шли по темному коридору, звон колокольчика повторился дважды. И всякий раз женщина ускоряла шаг, заставляя Ольгу делать то же самое. Должно быть, со стороны они сейчас являли собой весьма нелепое зрелище, куда как более нелепое, чем тогда, когда обе ее провожатые были одеты. Почему они с такой ревностью по-прежнему понукают ею, будто совсем недавно они все трое не стояли в одном ряду и не подвергались одинаковому унижению? Что позволяет им с такой быстротой и естественностью менять личины и выступать то покорными рабынями, то жестокими надсмотрщицами? Почему не чувствуется в них ни толики жалости или хотя бы понимания ее потрясенного состояния? Неужели они сами не попадали сюда так же, как и она, среди ночи, ничего не видя, не сознавая, где находятся, и, не зная, что их ждет? Неужели они прошли через все это и все забыли? Сколько же они здесь обитают?..
     От этих смешанных мыслей Ольгу отвлек поток яркого света, лившийся из-за приоткрытой двери. Через мгновение она уже стояла на пороге большой залы, все пространство пола которой было устлано толстыми коврами. Однако поразили Ольгу не размеры залы, не свет и не ковры, от которых босым ногам становилось так тепло и уютно, а целая стайка полуодетых нимф, столпившихся почти в самом центре, под массивной бронзовой люстрой. Они были чем-то так увлечены, что появление новоприбывших осталось без внимания.
     Девушек было не менее двух дюжин. Именно при виде них Ольге впервые пришла в голову мысль о восточном гареме. До сих пор она привыкла к тому, что служила своим хозяевам почти единственной игрушкой для их необузданных фантазий. Здесь же она оказывалась всего лишь одной из множества отнюдь не менее соблазнительных и юных созданий, только, вероятно, более опытных, чем она, и уже свыкшихся со своим положением. Об этом она могла судить по тому спокойствию, запечатленному на большинстве лиц, с которым девушки внимали стоявшей среди них невысокой даме, похожей строгостью своего серого, прикрывающего ее от пола до самой шеи платья и туго стянутыми на затылке гладкими волосами на исправную немецкую бонну. В руке дама сжимала колокольчик на длинной рукоятке. Она говорила, и слова ее повергли прислушавшуюся Ольгу в трепет.
     - Четверо из вас проведут сегодняшнюю ночь на дыбах. Вы сами знаете кто и за что. Впредь будете умнее. Предупреждаю, не вздумайте заснуть. Если Господин решит проведать вас и застанет спящими... Отойдите в сторону.
     При этих словах четыре девушки отделились от импровизированного хоровода и отошли к стене.
     - Тем, кому я сказала об этом раньше, сегодня спать без одежды. Ну-ка!
     Ольга увидела, как почти половина оставшихся пленниц торопливо стаскивают через голову и без того ничего почти не прикрывавшие рубахи и остаются совершенно голыми.
     - Так, уже лучше, - продолжала дама. - Теперь: кто у нас тут новенькие?
     Провожатые подтолкнули Ольгу вперед. Она сделала несколько робких шагов вперед, думая, что сейчас все станут ее рассматривать и обсуждать, однако этого не последовало: на нее, правда, в упор смотрела только надзирательница. Кроме того, оказалось, что она была не единственной новоприбывшей: рядом с ней пристроилась девушка лет на пять ее старше, высокая, немного нескладная и очень застенчивая. Она была по-прежнему в рубашке, не зная, снять ее или оставить, и оттого чувствовала себя в контрасте с голой Ольгой еще более неловко.
     Дама взирала на них снизу вверх, но казалось, что она возвышается над всей окружающей обстановкой. Колокольчик в ее сильной руке на мгновение застыл неподвижно, потом вздрогнул и залился мелодичным звоном. Из глубины залы выступили две неопределенного возраста женщины в таких же точно серых, как у их начальницы, платьях, но с волосами не стянутыми на затылке, а просто очень коротко постриженными. Одна взяла за руку Ольгу, другая - ее подругу по несчастью, и через минуту обе девушки уже заползали на четвереньках в некое подобие мышиной норы в стене, закрывавшееся от внешнего мира толстой решеткой. Они оказались в своего рода чулане с низким потолком, позволявшим им лежать, стоять на четвереньках или сидеть на полу, низко пригнув голову, и достаточно узком, чтобы дать пристанище еще не более чем одной пленнице. Противоположная стена была настолько близко расположена к решетке, что действия обеих пленниц оставались прекрасно видимы снаружи. К счастью, пол этой норы устилал мягкий ковер, а идущее из залы тепло не давало замерзнуть даже без одежды.
     Задвинув щеколду и навесив внушительных размеров замок, служки вернулись на свои места в ожидании новых распоряжений.
     Снова прозвонил колокольчик в руке надзирательницы, означая на сей раз, что смотр закончен и все могут расходиться по своим местам и готовиться ко сну. Ольга наблюдала, как тех, кого приговорили к дыбе, одна из служек, молча, увела из залы, а ее товарка занялась стайкой оставшихся голыми девушек. Она прошлась вместе с ними по всему периметру помещения, и периодически останавливалась у стены, ожидая, пока та или иная девушка, по ее команде, вставит ногу в раскрытый железный обруч, прикованный к полу короткой цепью, после чего она наклонялась и застегивала дужки обруча на замок. В руке у нее была большая связка с ключами, и Ольга заметила, что всякий раз женщина использует новый. Вскоре все девушки, которых оказалось ровно десять, сидели или стояли там, куда их определили и понуро переглядывались. Остальные, которым сегодня повезло больше, (среди них она заметила всей своих недавних знакомых) выстроились в живую очередь, уходившую за ширму, из-за которой они выходили через несколько минут заметно повеселевшими, шли выбирать сложенные в углу матрацы и растаскивали их по зале, укладываясь и либо сразу делая вид, что засыпают, либо опасливо косясь по сторонам, словно ожидая чего-то. Ольге не составило труда догадаться, что за ширмой располагается импровизированная уборная, где пленницы торопливо справляют нужду и умываются на ночь. Для них же с ее новой подругой подобных удобств предусмотрено не было.
     - Как тебя зовут? - услышала она сзади тихий голос. - Только не поворачивай головы, за нами могут наблюдать.
     - Ольга... - Она даже удивилась, так давно не приходилось ей слышать собственного имени, почти позабытого.
     - А меня Любава... Давай поговорим...
     - Давай...
     - Ты что-нибудь понимаешь?
     - Что?
     - Ну, что тут происходит?
     - А чего тут непонятного? Мы теперь принадлежим нашему господину и должны делать все, что нам говорят. Тебя разве не учили?
     Она почувствовала дыхание девушки на своем голом плече.
     - Тебе не холодно? - спросила та.
     - Я привыкла. - Ольга осторожно оглянулась. Любава лежала чуть позади нее на боку и тоже смотрела через решетку на укладывающийся спать гарем. - Давай лучше переляжем к стене, чтобы нас не заметили.
     Они повернулись, стараясь не задевать друг друга, и легли к решетке ногами. Теперь можно было не опасаться, что их тихий разговор вызовет подозрения служки.
     - Ты как здесь оказалась? - начала Любава, всматриваясь в лицо собеседницы и пытаясь улыбнуться.
     - В преферанс проиграли, - ответила Ольга, которой меньше всего хотелось вдаваться в подробности своих злоключений.
     - В преферанс? - поразилась девушка, широко открывая глаза и опасно повышая голос. Ольга на всякий случай быстро зажала ей рот рукой, однако предосторожность оказалась излишней. - Разве такое бывает? Хотя... - остановила она саму себя, - бывает, наверное, и не такое. А я вот по доброй воле сюда пришла.
     Наступила очередь удивляться Ольге.
     - То есть как?
     - Дурой была, вот и поверила людям. Теперь вижу, что напрасно поверила и только хуже себе сделала. - Любава вздохнула, внимательно посмотрела на Ольгу и, видя, что та ее настойчиво слушает, добавила: - Потрогай-ка.
     Она чуть отодвинулась к стене и указала на свой живот. Ольга в сомнении протянула руку и уперлась ладонью во что-то большое и гладкое. Только тут до ее сознания дошло, почему в рубашке фигура Любавы производила впечатление нескладной: девушка была беременна, причем, судя по размеру, уже давно.
     - Седьмой месяц пошел, - словно отвечая на непроизнесенный вопрос, проговорила новая подруга.
     Однако Ольга по-прежнему не могла взять в толк, как же все это произошло. Неужели Любава несколько месяцев тому назад забеременела от хозяина и только сейчас попала в его гарем? Неужели Владислав зачем-то ждал так долго, хотя мог бы запросто избавиться от нее, а не затягивать в свои безжалостные сети еще глубже? Пока она только понимала, что сейчас перед ней находится человек, которому при любых обстоятельствах будет гораздо хуже, чем ей самой. А если вспомнить, через что Ольге пришлось пройти, не будучи обремененной никакими побочными факторами, и чего ей все это стоило, то положение Любавы рисовалось ее воображению куда как более страшным, если не сказать безнадежным.
     - Что, что такое? - тихо окликнула ее беременная, встревоженная затянувшимся молчанием и ласково прижимая руку Ольги к своему животу. - Ты мне будто не веришь?
     - Нет, верю, конечно, что за вопрос... - сказала Ольга, закрывая глаза, чтобы не видеть устремленный прямо на нее вопрошающий взгляд. - Только не пойму, когда же это ты успела, если вместе со мной впервые здесь сегодня оказалась. Ты что, так давно знаешь Владислава?
     - Кого? - переспросила Любава.
     - Нашего теперешнего господина. - Ольга внезапно осенило. - Постой, или ты не от него вовсе?..
     Девушка снова вздохнула, правда, на сей раз как будто даже умиротворенно. Вероятно, она думала услышать что-нибудь из ряда вон выходящее, а сейчас получалось, что она одна и знала истинную причину своего бедствия, о чем ей теперь хотелось поведать такой молоденькой, такой хорошенькой и такой беззащитно голенькой подруге по несчастью.
     - Да нет, не от него, да и не от кого другого, кроме предателя моего любимого, офицера пятого новгородского полка Ильи Петровича Егорова. Ты, Ольга, впредь тоже будь умней, никогда не люби людей военных, это они только с виду все такие бравые да честные, а как доходит до чего серьезного - туда же, как все, в кусты.

[Willy37]

    Видя, что ее внимательно слушают, Любава, вздыхая и грустно посмеиваясь, неторопливо изложила незатейливую историю своей предыдущей жизни, сводившуюся в двух словах к следующему. Родившись двадцать три года назад в многодетной семье мелкого подмосковного помещика Данилы Степановича Крюкова, она не столько с легкой, сколько с тяжелой руки отца, что называется, засиделась в девках. Две старшие сестры и брат худо-бедно нашли свои вторые половины и перебрались в Москву, «поближе к деньгам и подальше от работы», как в сердцах выражался Данила Степанович. Когда же настал черед Любавы искать себе суженного, отец строго-настрого наказал ей, во-первых, чтобы он был непременно из местных, а во-вторых, чтобы без его, отцовского благословения, она и думать не могла о замужестве. Как это часто случается, все произошло вовсе не так, как задумывалось. Истомившаяся в наскучившем отчем доме девушка стала легкой добычей красивого, статного офицера, которого судьба занесла в их края вместе с полком на какие-то учения. В оправдание Ильи Петровича следует сказать, что он никогда и ничего не обещал наивно влюбившейся в него деревенской девушке, а когда полк возвращался на зимние квартиры, и они должны были расстаться, он еще ничего не знал о будущем ребенке. Не знала об этом и Любава. Спохватилась она только тогда, когда подруги в бане стали с интересом рассматривать ее округляющийся живот и первыми забили тревогу. Слух скоро долетел до ушей взбешенного отца, и тот не нашел ничего лучше, как прогнать потрясенную таким оборотом дел дочь с глаз долой. Заступничества матери ничего не дали, и, в конце концов, Любава была вынуждена податься в Москву. Она предполагала, что сможет найти пристанище у сестер или у брата, однако скоро выяснилось, что одна сестра живет с мужем за границей, а брат разошелся с женой и запил по-черному, перестав узнавать окружающих и только клянча деньги, когда ненадолго трезвел. Придя в ужас от всех этих свалившихся на ее голову открытий, Любава бросилась на поиски второй сестры, но чуть не поплатилась за свою поспешность, попав под горячую руку сестриного мужа, как оказалось, в ту пору уже бывшего. Не дослушав озябшую на зимней стуже девушку и не предложив ей даже переступить порога холодного крыльца, он вместо этого вылил на нее ушат грязной брани, назвав «проституткой и попрошайкой вроде дорогой сестрички», и велел убираться, пока он не позвал дворника. Из всего услышанного Любава могла сделать неутешительный вывод, что последняя ее надежда, сестра Аксинья, променяла жизнь в доме мужа на дом терпимости, зато теперь у нее не один, а целая армия «мужей». Как бы ни поразило Любаву это последнее открытие, она все же удосужилась запомнить упомянутое всуе название улицы, на которой должно было помещаться означенное заведение, да и то лишь потому, что название запоминалось само собой - Пустая. Чтобы не вызывать лишних подозрений, она, конечно, не сказала подвозившему ее извозчику, куда именно ей нужно, а попросила высадить себя на площади, от которой улица начиналась, то есть, на Верхней Таганской. Неискушенной душе представлялось, будто дом терпимости украшает соответствующая вывеска, и в поисках ее она дважды прошла вдоль по улице, так ничего, разумеется, и не найдя. Но не спрашивать же было ей у редких прохожих! Она еще раз вернулась на площадь и там зашла погреться и съесть чего-нибудь горячего в первый попавшийся трактир. В трактире она все же сообразила не садиться за отдельный столик, чтобы не вызывать лишнее внимание преобладавших здесь мужчин, а подсела к трем показавшимся ей с виду вполне приличным женщинам, сидевшим в дальнем углу. Слово за слово рассказала она им о своих злоключениях и была выслушана с полным пониманием и сочувствием. Одна из них, назвавшаяся Евдокией, проявила к ней особенное участие и пригласила переночевать. На вопросы о доме терпимости все трое только морщили носы, показывая всем своим видом, будто если и знают о его существовании, то предпочитают обходить стороной. Теперь-то Любава прекрасно понимала, что Евдокия была обыкновенной сводней, причем мелкого пошиба, из тех, которые сшибают скорую деньгу, вовсе не заботясь о потенциальных возможностях продаваемого «товара». Таким образом, стараниями этой самой Евдокии Любава уже через два дня попала в цепкие лапы некой Софьи Ивановны, дамы генеральской наружности, которая на первых порах предложила девушке пожить у нее, а в качестве платы за постой давала делать кое-какую незатейливую работу по дому. Так Любава провела почти месяц московской жизни, не предпринимая больше попыток связаться с заблудшей сестрой и только приятно удивляясь тому, что не перевелись еще на свете добрые души, имея в виду свою теперешнюю благодетельницу, заботы которой во много крат превосходили незначительные услуги, оказываемые ей Любавой. Софья Ивановна обряжала девушку, дарила ей даже украшения и всякие безделушки и водила прогуливаться в разные оживленные места, на ярмарки у Москвы-реки, на народные празднества по случаю наступления Нового Года, объясняя такое свое поведение отсутствием собственных детей и желанием быть кому-нибудь нужной. Жила Софья Ивановна при этом не слишком богато, а главное - совсем одиноко, имея только горничную, да будучи навещаема одним-единственным племянником, который, как она сама тайком призналась Любаве, зачастил к ней в гости после появления столь милой гостьи. Любаве это внимание и подарки от почти незнакомых ей людей были лестны, и она старалась не задумываться о том, что за все нужно расплачиваться. Однако наступил день, когда Любава застала свою благодетельницу вместе с племянником за обсуждением не слишком радужных перспектив их общего состояния. Из разговора, свидетельницей которого она стала как будто нечаянно, Любава поняла, что Софья Ивановна порядком за последнее время поиздержалась, в чем, конечно же, укоряла не ее, свою случайную нахлебницу, а себя и непутевого племянника, одолжившего будто бы у тетушки немалые деньги в рост для какого-то выгодного дела, да оказавшегося обманутым и без гроша в кармане. Не подозревающая подвоха и чувствующая свою невольную вину Любава, с готовностью, вызвалась разделить столь бедственное положение и только выказала искреннюю печаль по поводу того, что совершенно не знает, как она может им помочь. Софья Ивановна и слушать не хотела ее наивные речи и то и дело красноречиво давала понять, что в том интересном положении, в котором находится девушка, она должна выбросить из головы какие бы то ни было планы спасения приютившего ее семейства. Правда, в разговоре она невзначай обронила, что, мол, будь она сама на месте Любавы, пожалуй, кое-что можно было бы и придумать, причем довольно скоро и необременительно, однако на последовавшие расспросы отвечать наотрез отказалась. Заинтригованная девушка возобновила их, когда огорченный племянник Софьи Ивановны удалился восвояси, и, в конце концов, та с легким негодованием в голосе призналась, что ей известны некоторые адреса в Москве, где ущемленные в средствах молодые и даже будущие матери ценой некоторого насилия над собственной волей могли рассчитывать найти весьма существенное вознаграждение. После этого «вынужденного» признания Софья Ивановна вновь набрала в рот воды и промолчала до следующего утра, предоставив Любаве вволю теряться в догадках относительно смысла вышесказанного. Когда же бедная девушка самостоятельно пришла к отчаянной решимости в очередной раз испытать судьбу, чего бы ей это ни стоило, но оказать посильную помощь Софье Ивановне и сполна расплатиться с ней за доброту, для чего прямо за завтраком принялась настаивать на раскрытии тайны упоминавшихся адресов. К ее немалому удивлению собеседница перестала увиливать от ответа и с напускной брезгливостью выложила потрясенной слушательнице, будто со слов своего же племянника знает о существовании, по крайней мере, одного весьма зажиточного господина, который питает слабость к молодым женщинам, вернее, к признакам их пикантного положения, возбуждающими в нем сугубо художественное волнение таким образом, что за определенную плату он поселяет особенно понравившуюся ему особу у себя в имении и до тех самых пор, пока она ни разродится, запечатлевает ее в своей памяти, на бумаге и даже фотографически, как бы это помягче выразиться, совершенно без одежды. Ожидавшая после ночной бессонницы чего-то еще более ужасного и значительно менее «художественного» Любава тотчас же решила принять вызов и заявила негодующей Софье Ивановне, что готова немедленно отправляться к этому господину и сделать все от себя зависящее, чтобы стать его избранницей. После недолгих пререканий Софья Ивановна «вынужденно» уступила, послала за племянником, и тот без лишних промедлений отвез девушку на другой берег Москвы-реки, в район Большой Ордынки, где ее с интересом приняли, однако, это оказалось всего лишь простенькое, затерянное в переулках ателье, где старенький фотограф несколько раз сфотографировал Любаву в полный рост: лицом - в платье и в профиль - без оного. Первый шаг был сделан, однако результатов пришлось дожидаться еще почти два дня, которые она провела под старой крышей, с удивлением, однако, отмечая, как охладела к ней Софья Ивановна. Изменение отношения к себе Любава объясняла тем, что поступила вопреки возражениям этой «порядочной» женщины, и решила, что та вновь станет прежней, когда она возвернет ей честно заработанные деньги. В конечном счете, племянник привез долгожданную весть о том, что она «понравилась барину» и что ей велено прибыть, как только сможет, а лучше, немедленно. Об остальном Ольга уже почти все знала сама, кроме тех немногих подробностей, что по приезде сюда Любаву лишили не только всей ее одежды, выдав эту самую рубашку, но также немногих пожиток и документов.
     - А вот теперь, после того, что я здесь увидела, - закончила свою историю Любава, - мне кажется, что я стала жертвой какого-то чудовищного розыгрыша: среди всех этих девушек я не заметила ни одной беременной. Ольга, милая моя, ответь мне, что ты думаешь?
     Ольга хотела бы успокоить подругу, но тогда бы ей пришлось обманывать, а она боялась, не пойдет ли ложь во зло.
     - Я думаю, - сказала она, открывая глаза и видя, что все вокруг уже окутано ночным мраком, - я думаю, что беременные - не единственное увлечение нашего хозяина. Мне кажется, круг его интересов трудно определить. Одно я знаю наверняка: что бы он ни требовал, перечить ему не только не имеет смысла, но и крайне опасно, так как о жалости он имеет лишь отдаленное представление. - И она в двух словах поведала незримой собеседнице о том, что видела с того момента, как оказалась в этом таинственном доме.
     По воцарившемуся молчанию она безошибочно поняла, что Любава пребывает в состоянии крайнего потрясения от услышанного, и не рискнула вернуться в своем рассказе назад, к описанию порядков, царивших в обителях членов Ордена. Зная, что всегда лучше готовиться к худшему, она, тем не менее, все еще слабо верила в возможность исключений вроде князя Пожарского, и потому решила не сгущать красок. Утро вечера мудренее, сказала она себе, снова смыкая веки и скоро забываясь тревожным сном.
     Однако следующий день принес не облегчение, а только некоторые ответы на тревожившие обеих девушек вопросы. Разбужены они были все той же вчерашней серой надсмотрщицей, которая первым делом построила в шеренгу всех тех невольниц, что имели привилегию провести ночь в относительной свободе, и велела им следовать гуськом за одной из своих помощниц. Тем же десяти, что были прикованы к полу, приказали стоять по струнке в ожидании дальнейших указаний. Наблюдавшая за происходящим Ольга вспомнила, что накануне ни одной из них не разрешили на ночь справить нужду, так что теперь, вероятно, они мучились не меньше ее самой, научившейся в какой-то степени управлять своими естественными желаниями. Она ждала, что вот-вот приведут или принесут четверых, проведших ночь на дыбе, однако от них не было никаких известий.
     Наконец, внимание надсмотрщицы и второй служки переключилось на их с Любавой нору, и обе девушки вскоре были вынуждены выползти наружу, чтобы предстать перед злыми глазками маленькой женщины. То есть, лица ее они, конечно, не видели, поскольку оставались стоять перед ней на четвереньках и смотрели в пол, но Ольга отчетливо ощущала позвоночником и уставшей от долгого лежания спиной покалывание острого взгляда.
     - Колени шире! - по-змеиному прошипела надсмотрщица и медленно двинулась вокруг поспешно зашевелившихся рабынь. - Еще шире!
     Краем глаза Ольга заметила, как женщина нагибается над Любавой, берется обеими руками за шиворот рубашки и одним резким рывком разрывает ее до самого подола. Ничем не сдерживаемая ткань соскользнула с плеч на пол и обнажила круглый, сильно отвисающий, как коровье вымя, живот и тяжелые, налитые молоком груди с тугими бурыми сосками. Не то от неожиданности, не то от страха Любава глухо застонала и задрожала в напряженных локтях.
     Ольга отвернулась. Она с удивлением почувствовала, как первое ощущение тревоги за несчастную подругу уступает место странному злорадству. Теперь плохо будет не только ей. Здесь, среди этого обилия бесправных и бессловесных игрушек их общего хозяина она уже не почувствует себя такой одинокой жертвой, какой ей приходилось быть до сих пор. Да и очень может быть, что полученный ею прежний опыт окажется весьма кстати и не даст ей окончательно потерять над собой контроль. Хотя, кто знает?..
     Тем временем надсмотрщица, очевидно, удовлетворенная зрелищем двух пресмыкающихся перед ней девушек, зашла к ним с тыла и по очереди поставила ногу на их натянутые ягодицы и надавила, будто проверяя твердость. Любава с тихим стоном подалась вперед, тогда как Ольга постаралась не шевельнуться. Трудно сказать, чья реакция понравилась женщине больше. Она прошла между девушками, развернулась и, широко расставив ноги, скомандовала:
     - Целуйте!
     Ольга заметила, как Любава, не сразу поняв, что от нее требуется, замешкалась, и решила подать ей пример. Она осторожно наклонилась к маленькой кожаной туфле надсмотрщицы, высунула язык, дотронулась кончиком до теплой гладкой кожи и в следующее мгновение приникла к ней всем ртом.
     - А тебе что, особое приглашение? - послышался сверху резкий окрик.
     Значит, Любава еще не созрела, подумала Ольга. Или напрасно считает, будто сможет кому-то здесь противоборствовать. Только хуже себе делает...
     - Я не могу... - донесся до нее жалобный всхлип подруги. - Пощадите...
     Надсмотрщица ничего не ответила. В следующее мгновение воздух прорезал свист розги, и ужаленная поперек спины Любава, залившись звонким визгом, бросилась следом за отступающей туфлей, пытаясь настигнуть ее дрожащими губами и тем вымолить прощенье.
     Вероятно, она все же умнее, чем я предполагала, решила Ольга. Во всяком случае, учится быстро.
     Неизвестно, чем бы закончилась эта затянувшаяся сцена, если бы в залу не вошел размашистой походкой сам Владислав. Наставница в почтении застыла, не обращая больше внимания на ошалело целующую ее туфлю Любаву. Стоявшие до сих пор навытяжку прикованные к полу девушки моментально попадали на колени и склонили головы. Вероятно, появление Господина означает полную отмену всех предыдущих приказов и предполагает немедленное принятие уловленной позы, отметила про себя Ольга. Еще она отметила, что сегодня Владислав и в самом деле похож на восточного падишаха, облаченный в пестрый шелковый халат чуть ли не до пола и, видимые из-под подола, такой же неописуемой расцветки шаровары. На ногах - остроносые туфли без задников, как нельзя лучше довершавшие образ.

[Willy37]

 - Что здесь происходит, Генриетта? - будничным тоном поинтересовался вошедший, называя надсмотрщицу именно тем именем, которое ей шло наилучшим образом.
     Женщина в двух словах рассказала о том, как «новенькая» отказалась сразу же исполнить ее приказ, за что была наказана. И если господин считает...
     - Нет, я ничего не считаю, - отмахнулся тот. - В самом деле, довольно интересный экспонат, - добавил он, останавливая свое внимание на белой спине Любавы, пересеченной алым рубцом. - Кто бил?
     - Я, господин, - браво отчеканила служка, делая шаг вперед и подобострастно наклоняя голову.
     Владислав влепил ей звонкую пощечину.
     - Сколько раз можно повторять, чтоб не до крови? Не сметь портить мой товар!
     Ольга искоса наблюдала, как служка зарделась, переломилась в поясе и несколько раз с жаром поцеловала ударившую ее руку, шепча слова не то извинения, не то благодарности.
     Сразу же потерявший к ней всякий интерес Владислав наклонился над Любавой, взял ее за волосы и одним рывком поднял на ноги. Девушка закусила от боли губу и замычала. Владислав заглянул ей в лицо и ухмыльнулся:
     - Как же, как же, припоминаю! Понравились мне твои картинки. Хороша девка, - он покосился на большой, как барабан, живот, провел по нему ладонью и сострил: - Хоть и не девка!
     Довольный получившимся каламбуром и, не выпуская пятерни из пышных прядей беременной, он обвел заискрившимся от сдерживаемого возбуждения взглядом всю залу и как будто только сейчас заприметил распростертую тут же ниц Ольгу.
     - А вот и еще одна! - сказал он и добавил, обращаясь к притихшей Генриетте: - Давай и ее ко мне.
     Не прошло и пяти минут, как обе пленницы были препровождены самой Генриеттой - служка осталась в зале за старшую - в отдельную комнату, обставленную массивной кожаной мебелью и выходящую высокими двустворчатыми окнами на заснеженный черный лес. При взгляде на эти окна Ольге поначалу показалось, что в комнате царит зимняя стужа, однако почти тотчас же до слуха ее донеслось тихое потрескивание, и она заметила слева медную ширму, за которой дружелюбно мерцало жаркое пламя камина. Возле камина находилось нечто вроде возвышения с высоким табуретом. На табурете сидела приятной внешности светловолосая девушка в длинной тунике. Когда следом за пленницами в комнату вошел Владислав, она грациозным движением подняла с колен и прижала подбородком к плечу маленькую скрипку, взмахнула тонким смычком и оживила тишину грустной напевной мелодией.
     Надсмотрщица подтолкнула обеих девушек вперед и сразу исчезла, плотно закрыв за собой двери. Владислав, не обращая внимания на скрипачку, как если бы она была заводной и относилась к предметам мебели, прошел через всю комнату и сел у дальней стены на широкий диван. Перекинув ногу на ногу, он прищурился, словно выбирая, с кого начать и, наконец, ткнул пальцем на Любаву. Та вся напряглась и сделала неуверенный шаг вперед, но была остановлена резким окликом и командой снова встать на четвереньки. Господин хотел, чтобы она приблизилась к нему именно в этой позе. Ольге же оставалось только смотреть, как ее подруга, неуклюже переставляя руки и колени, напрягая ягодицы и покачивая из стороны в сторону бурдюком живота и мешочками грудей, ползет по полу в сторону их единственного зрителя и режиссера.
     Когда она уже почти ткнулась заплаканным лицом в угол дивана, Владислав опустил на нее помутневший от желания взгляд, устремленный на, до сих пор,  оставшуюся стоять в отдалении Ольгу.
     - Говорят, ты хорошо умеешь лизать ноги, - сказал он, обращаясь к Любаве. - Ну-ка полижи-ка мне!
     Не колеблясь больше ни мгновения, как будто ей предлагалось сделать нечто совершенно естественное, девушка повернула голову, переступила с руки на руку и стала целовать и облизывать покачивающийся на самом мыске хозяйской ноги домашний туфель. Владислав, не отрываясь, смотрел, как она это делает, и, казалось, слушал пение скрипки. Он даже закрыл глаза, а когда вновь открыл, большие зрачки его были теперь снова устремлены на Ольгу.
     - Ко мне! - скомандовал он, подмигивая ей, и добавил, обращаясь к остановившейся Любаве: - Это я не тебе. Продолжай свое дело, девка!
     Он не сказал ей, чтобы она встала на четвереньки, и потому Ольга, приблизившись, застыла перед диваном в полный рост. Она по привычке опустила руки вдоль тела, чтобы Господин не решил, будто она прикрывает от него свои, постепенно покрывающиеся буйной растительностью, прелести. А тот некоторое время, молча, взирал снизу вверх на ее красивую поджарую фигуру с подтянутым животом, узкой талией, упругими сильными бедрами и аккуратными спелыми грудками, увенчанными сморщенными ягодками тугих сосков, и дыхание его становилось заметно учащеннее. Казалось, накануне, когда перед ним стояло сразу пять нагих красавиц, включая ее же, он был менее возбужден, чем теперь.
     - Теперь оближи ей ступни! - бросил Владислав, и Ольга почувствовала, как влажный язычок подруги заскользил по ее щиколоткам.
     Любава при этом подползла к ней поближе и тем самым подставила Господину свою спину, на которую тот, как на удобный пуфик, недолго думая, водрузил ноги, сладко потянулся и лениво распахнул халат. Ольга сразу обратила внимание на вздрагивающий и неудержимо растущий бугор под блестящим шелком шаровар. Ей невольно вспомнился Плотвин и те игры, в которых он заставлял ее играть с его налитым горячей кровью и семенем членом. Вероятно, сейчас от нее потребуется то же самое. Хотя пока никто ничего от нее не требовал. Господин просто продолжал разглядывать ее от подгибающихся от волнения колен до порозовевшего лица, а беременная подруга терпеливо лизала пальцы на ногах.
     <В этом месте часть рукописи зачеркнута>
     В тот раз она так и не была допущена до его члена, зато сейчас, полулежа на обжигающей снежной перине высокого сугроба, Ольга из-под прикрытых век видела, как Владислав стаскивает рукавицы, разводит в стороны полы шубы и неторопливо извлекает через специальную прореху в меховых штанах короткий толстый ствол, увенчанный подобием маленького упругого сердечка. Сердечко, как и ему и следовало, было разделено на две равные дольки, оголенных соскользнувшей назад морщинистой кожей и испускающих струйки пара.
     - Ну-ка согрей его!
     Она покорно села на сугробе и, протянув обе руки, обняла ствол вместе с головкой ладонями.
     - Ртом, я сказал!
     Ольга соскользнула с сугроба и встала перед Господином на колени. Запрокинув лицо и открыв рот, она ждала, когда он сам положит член на лопатку ее высунутого языка. Когда же это, наконец, произошло, она втянула язык и стала медленно нанизываться на ствол губами до тех пор, пока не коснулась кончиком носа щекочущего меха. Теперь она сосала сильно и отчаянно, широко открыв рот и сжимая твердый и скользкий ствол одними губами. От напряжения у нее скоро заболела шея. Владислав положил свою тяжелую и нервную ладонь на холодный лоб Ольги, но не оттолкнул и не стал направлять стремления жадного рта, а только осязал, как движется под копной белых волос твердая маленькая голова, даря жаркое наслаждение среди обступающего их морозного безмолвия.
     Вольно или невольно, но Ольга отчаянно торопила развязку. Ей хотелось, чтобы Господин побыстрее извергнулся в ее клокочущее горло, чтобы принять его всего, до последней капли, торопливо, не ощущая никакого вкуса, чтобы вязкая жидкость сама скользнула по языку, оставив лишь ощущение проглоченной улитки. Прежний опыт, хотя и небогатый, нашептывал ей, что после того, как мужчина изольет из себя горячее семя, его чувства потеряют остроту, он пресытится в одночасье и без лишних проволочек непременно оставит ее в покое. А это означало, что она тем скорее сможет вернуться в животворное тепло бани.
     В последний момент она почувствовала, что ствол дрожит и вот-вот готов отпрянуть, чтобы не дать ей желаемого, и изо всех сил втянула щеки, быстро-быстро затрепетав язычком. От этой крайней ласки Владислав потерял последние силы к сопротивлению и весь отдался взмывающей откуда-то из глубины и безжалостно выворачивающей его наизнанку волне восторга, боли и покойной неги.
     Ольга захлебнулась, с усилием сглотнула, закашлялась и осталась стоять на коленях, закрыв глаза перед влажным от ее слюны, медленно поникающим к земле и еще больше парящим членом. Ей не было ни противно, ни радостно. Она не испытывала в эти мгновения ничего, кроме пронизывающего до самых костей холода.
     - Ступай в парилку, - негромко бросил Владислав, запахивая полы шубы и покачивающейся походкой удаляясь восвояси.
     Ольга выждала, пока его меховой торс поплывет за сугробами, вскочила на ноги и, сгорбившись и обняв себя за плечи, помчалась во всю прыть к спасительно приоткрытой двери уютной бани. Только розовые пятки сверкали по хрустящему снегу.

[Willy37]

«Рабыни Ордена»
     
     
     Как уже замечалось ранее, именье нового хозяина Ольги представляло собой отстроенное на широкую ногу подобие не то средневековой крепости, не то готического замка, состоявшего из главной центральной части и двух примыкавших к ней крыльев, образующих форму разомкнутой клешни.
     Основной корпус имел три этажа, два из которых по фронтону перечеркивались рядом резных мраморных колонн, образующих вместе с пологим козырьком на уровне третьего этажа и дюжиной невысоких ступеней решенный в классическом стиле парадный подъезд. За исключением белых колонн и ступеней, из цветов здесь преобладали серый и темно-синий, смешение которых заставляло воспринимать весь облик дома хмурым и неприветливым. Неизвестный архитектор определенно не стремился к тому, чтобы угождать вкусам возможных гостей, и положил все свои усилия на то, чтобы удовлетворить запросы непосредственных заказчиков, явно склонных предпочитать внешним изыскам внутреннюю изощренность планировки. Единственным архитектурным украшением главного здания была круглая башенка, вырастающая в самом центре крыши и увенчанная тонким шпилем, над которым, по настроению обитателей и в зависимости от времени года, крепился то вертлявый флюгер, то серый флаг с гербом рода Гляубичей.
     Симметрию всего строения поддерживали два двухэтажных крыла с двумя же выходившими во внутренний двор подъездами в каждом. Цветом они нисколько не отличались ни от центральной части, ни друг от друга, зато внешним видом своим только еще отчетливее выказывали небрежение к случайным зрителям и их представлениям об изящных возможностях зодчества. И опять же за их видимой простотой и бесхитростностью скрывались пчелиные соты помещений, лабиринты двух настоящих муравейников, построенных и, словно сразу же в ужасе, покинутых их трудолюбивыми создателями. Ибо стоило только попытаться пройти затейливыми порожками ступеней, просторными и крохотными залами, бесконечными извивами коридоров, чтобы убедиться почти в полном отсутствии здесь жизни. Одновременно с этим возникало странное чувство, будто на самом деле жизнь тут есть и ее просто никак не удается обнаружить, отвлекаясь на богатство внутреннего убранства и оставляя незамеченными тайные ходы и дверцы, прячущиеся то здесь, то там в темных углах или за пыльной тяжестью старых гобеленов. Такое ощущение рождает у предвзятого таможенника чемодан с ворохом никчемных вещей, скрывающих двойное дно с аккуратно уложенными в нем прокламациями или контрабандными денежными купюрами.
     С той лишь разницей, что нынешний хозяин поместья никакими никчемными вещами себя не утруждал, оставляя многие комнаты обеих крыльев пустыми и, как будто, даже не удосуживаясь наведываться в них из приличия. Ему вполне хватало знать, что творится здесь же, за толстыми стенами, куда часто не проникало ни лучика света с улицы и где потому было совершенно безразлично, летнее ли сейчас утро или зимний вечер.
     Если смотреть на дом со стороны площади, то правое крыло (с первого же дня обживаемое Ольгой и ее подругами по несчастью) предназначалось для самых, что ни на есть, плотских удовольствий хозяина. Тут помещался уже описанный выше «гарем», руководимый безжалостной рукой Генриетты с помощницами, тут же были многочисленные «пыточные», предназначенные для немедленного выправления любых неудовольствий со стороны излишне капризных обитательниц, тут находились их же отхожие места и «помывочные», соседствующие с залами для поддержания in corpore sano 2, для общих трапез, а также для более удобного созерцания получаемых результатов подобного существования.
     Таким образом, обычный распорядок дня состоял из раннего пробуждения, торопливого туалета, плотного завтрака, нескольких часов праздности в «гареме» или весьма ограниченных по месту и времени прогулок, обеда, нескольких минут, отводимых на опорожнение желудка (и происходивших иногда в присутствии посторонних), за чем следовали обязательные для всех занятия гимнастикой, обливания холодной водой, горячая ванна, легкий ужин и сон.
     Разумеется, о подобном распорядке девушки могли только мечтать, поскольку в действительности таким он выглядел лишь для всех для них в целом. По отдельности же им постоянно приходилось мириться с резкими изменениями графика и подстраиваться под непредсказуемые желания то Господина, то Генриетты, то ее помощниц, то даже тех избранных из своих рядов товарок, которые в силу одним им ведомых заслуг пользовались в стенах этого дома особым доверием и потому зачастую играли роль не только жертв, но и мучительниц (среди них были и те две, что первыми встретили Ольгу, когда она потерялась в темном коридоре). По сути, любая из девушек могла провести ночь не в «гареме», а на дыбе в «пыточной» или закованной в колодки где-нибудь в пустом холодном застенке, ее на целый день могли лишить еды или, напротив, кормить до отвала, но запретить под страхом побоев справлять нужду, чтобы потом унизить, в лучшем случае выгнав уже под вечер испражняться на улицу, а в худшем - устроить из этого утонченное представление в какой-нибудь роскошной зале главного здания. Причем иногда их Господин бывал там не один, а в окружении гостей, вероятно, близких ему людей его же круга, которые отдавали должное подобным забавам смехом и рукоплесканиями. Между тем, никого из знакомых Ольга, не реже раза в неделю вызываемая на «смотрины», среди зрителей не встречала.
     Левое крыло особняка оставалось для большинства, если не для всех пленниц своего рода terra incognita3. Те же, кто как будто бывали там, хотя выведать это у них наверняка не представлялось возможным, отнекивались и помалкивали. Ходил, правда, слушок, будто Господин держит в левом крыле таких же рабов, как они, но только мужского пола. Девушки не верили, однако Ольга отчетливо помнила, что во время своего первого прохождения по комнатам их первого этажа среди мучимых и распятых тел ей не раз казалось, что она видит сильные ноги и широкие плечи юношей.
     Да и что могли они знать о действительном устройстве этого огромного дома, будучи сами не более чем живыми предметами его богатого убранства! К тому же, у них почему-то считалось, чуть ли не зазорным общаться друг с другом, как то делают в обыкновенной жизни питомицы какого-нибудь пансиона или любознательные курсистки. Не то, чтобы они все дни и ночи напролет только и делали, что без отдыху подчинялись приказам, или немели от переживаемого на глазах друг у друга стыда, однако же, разговоры если и завязывались, то только в отсутствие посторонних и только между наиболее близкими подругами.
     У Ольги, правда, никаких близких подруг за все эти дни так и не нашлось. Любава провела с ней всего лишь еще одну ночь, а потом ее куда-то увели, и они больше не виделись. Выспрашивать о ее судьбе Ольга, конечно, не отважилась, хотя искренне сочувствовала бедной девушке, застигнутой врасплох в самый разгар столь щекотливого положения. Остальные обитательницы «гарема» (который, в сущности, можно было бы и не брать здесь в кавычки) казались ей, в большинстве своем, почти однородной массой. Виной тому, вероятно, было отсутствие традиции называть, какую бы то ни было из них, по имени. Собственно, имен не имели даже обе помощницы надзирательницы. Они всегда подобострастно смотрели на Генриетту, когда та была рядом, и потому обращаться к ним, кроме как с готовым поручением, ей было за ненадобностью. Помимо этого, девушки вокруг постоянно менялись, одни исчезали по нескольку дней, на их место поступали новенькие, потом первые возвращались, все снова перемешивались, и так продолжалось бесконечно, отчего Ольге не представлялось возможным определить, сколько же их всего на самом деле. Иногда перед отходом ко сну ей бывало досуг заняться пересчетом, и наибольшая цифра, которую ей удавалось насчитать, составляла тридцать четыре невольницы. В другие вечера их могло оказаться пятнадцать и даже меньше. Она не делала из этих своих наблюдений никаких выводов, поскольку все это увлекало ее не ради попытки глубже понять происходящее, а только лишь чтобы хоть как-то развлечь себя пусть даже такими вот никчемными мыслями. Сама она теперь спала не в узкой норе, а имела отдельный коврик, правда, ее, как и многих других пленниц, постоянно держали прикованной за ногу к цепи: Господин, в очередной раз, не сдержал слова. Ольга не роптала. Ибо это отнюдь не значило, будто он про нее забыл.
     Присматриваясь к непроницаемо-красивым лицам новеньких, она подмечала, что девушек этих трудно принять за новичков, какой на ее веку была, к примеру, наивная Любава. При взгляде на их покорную отрешенность, полное приятие окружающей обстановки и царящих здесь порядков Ольга безошибочно угадывала хорошую осведомленность и предположительно немалый опыт. Судя по всему, будучи незнакомы лично ей, они, тем не менее, были заблаговременно посвящены в тяготы, выпавшей на их долю жизни, и просто циркулировали, как и она сама, между разными по имени и званию, но схожими между собой в главном, хозяевами. Ольга исхитрилась даже подобрать для всех них одно емкое определение - «рабыни Ордена».
     К слову сказать, по этой части Владиславу нельзя было отказать в отменном вкусе. Глядя на статных, лишенных обычной женственной полноты, длинноногих, с выразительными глазами и правильными чертами разнотипных лиц девушек невольно напрашивалось сравнение с отборной ротой гренадер, подбираемых по неким общим признакам, составляющим определенную редкость во внешнем мире и тем особенно ценным. По возрасту, они все казались Ольге почти ровесницами, и она немало удивилась бы, если бы узнала, что среди них были и совсем еще девочки (вроде одной из уже знакомых ей азиаток), которым едва успело исполниться четырнадцать, и взрослые женщины, годящиеся им пусть не в матери, но уж наверняка в старшие сестры. Внешне эти различия стирались, вероятно, как раз таки постоянными физическими упражнениями и нескончаемыми моральными угнетениями, от которых особенно юные души (и тела) не по годам черствели, а более опытные, напротив, научались защитной реакции.

[Willy37]

    Давно позабывшая о таком распространенном чувстве как ревность Ольга вполне отдавала себе отчет в том, что все окружающие ее теперь девушки, по-своему интересны ей, по-своему примечательны, по-своему красивы. Среди них не было ни одной, близость с которой, даже вынужденная, показалась бы Ольге неприемлемой. Так рассуждала она не потому, что после знакомства с Елисаветой Ивановной стала через нее любить женщин вообще, и не потому, что вот уже скоро год, как образ мужчины оставался для нее синонимом поработителя и хозяина, а потому, что именно интимная близость между ей подобными составляла зачастую те самые аттракционы, которыми развлекал Владислав себя и своих гостей. Целуя чужие губы, груди, прижимаясь щекой к чужим плоским животами и касаясь языком чужих пальцев на руках, а порой и на ногах, Ольга ни разу не испытала хоть сколько-нибудь сильного отвращения. Принимавшие ее ласки девушки (или дарившие ей свои) были, как правило, чисты, опрятны и ухожены и не имели никаких телесных изъянов, кроме, разве что родинок или следов от грубого с собой обращения вроде порезов кожи и зарубцовывающихся следов плети. В иной обстановке Ольга любую из них могла бы с готовностью представить своей подругой, пусть не близкой и не душевной, ибо внутреннего их мира она не знала совершенно, но уж во всяком случае нежной и понимающей ее плотские желания. Иногда и в самом деле эти желания обнаруживали себя, стоило ей, например, пробудившись среди ночи, услышать и почувствовать происходящую рядом тихую возню двух уставших от одиночества тел. Ее саму никто пока не домогался в открытую, хотя несколько раз она ловила на себе среди дня двусмысленные взгляды, а вечерами сама приглядывалась к укладывающимся соседкам. Она отдавала себе отчет в том, что если бы это, и правда, произошло, ни одной из них она не стала бы оказывать сопротивление.
     Особенно обращала на себя ее внимание все та же красавица-черкешенка, которой даже в столь неподходящей обстановке удавалось сохранять вид гордой независимости и брезгливого равнодушия. Понукавшая всех и вся Генриетта, и та избегала понапрасну задирать ее лично, унижая лишь вкупе с другими невольницами. При этом Ольгу удивляло видеть, с какой безропотностью, если не сказать готовностью, черкешенка слушается обращенных ко всем приказам: первая сбрасывает с себя одежду, первая встает под холодные струи душа, первая опускается на колени. Как будто таким образом девушка отстаивала свою свободу, заключавшуюся в добровольном от нее отказе. Зато на ночь ее никогда не приковывали цепью, а среди дня то и дело доверяли исполнять обязанности безотказной помощницы, какой ее и помнила Ольга. Однажды их обеих призвал Господин, решивший рассеять свою хандру очередной «живой картинкой». Ольге досталась роль пассивной одалиски, и она только лежала, разметавшись на ковре у ног единственного зрителя, тогда как черкешенка, перевоплотившись во влюбленную служанку, не давала ей перевести дух, жадно целуя и лаская самые укромные уголки ее податливого тела. Ольга в восторге отдалась ей, открываясь навстречу энергичному бесстыдному язычку, и несколько раз едва сдерживала крик наслаждения, содрогалась, ловила ртом воздух и снова ныряла в пучины нескончаемого сладострастия. Из пучин она выныривала с непреодолимым желанием сторицей отплатить подруге теми же неистовыми ласками, однако этой мечте не суждено было сбыться. Стоило же их Господину пресытиться и отослать обеих девушек восвояси, черкешенка вновь потеряла к Ольге всякий интерес и как будто даже перестала замечать, чем в немалой степени ее уязвила и еще сильнее привлекла.
     Временами Ольга отмечала, что некоторые из «рабынь Ордена», действительно, поступают к ним в гарем с нарочитыми признаками беременности и что рано или поздно они бесследно исчезают, как исчезла в свое время ее несчастная Любава. Кроме как отнести это на счет странной любви Господина к особенно выразительным женственным формам Ольга не могла, как ни старалась, да и старалась она несильно, предпочитая не знать больше того, что ей дозволялось. А недели через две после переезда под кров нового дома она и вовсе потеряла всякий интерес к жизни посторонних ей людей, поскольку теперь была постоянно сосредоточена лишь на одном-единственном объекте. То был объект ее первых и последних девичьих радостей и мучений: к Владиславу пожаловала Елисавета Ивановна.
     Вероятно, она приезжала ненадолго, не более чем просто проведать своего любовника, и Ольга видела ее почти что мельком в одной из зал главного корпуса, куда их, дюжину, как всегда, совершенно голых рабынь, привели для развлечения гостей. Гостей же, как таковых, не оказалось. В зале, кроме двух-трех безликих слуг (Ольга за глаза называла их «евнухами»), были только Елисавета Ивановна да Владислав, которые нежно обнимали друг друга, расположившись у жаркого камина среди шелковых подушек странно вытянутого в длину дивана на низеньких ножках. Владислав по обыкновению своему был в домашнем халате, тогда как гостья по-прежнему оставалась в серо-малиновом дорожном платье, едва лишь ослабив завязки корсажа. Только что снятая шляпка лежала на соседнем столике. Всех девушек заставили лечь на пол и образовать живой хоровод, причем одна должна была ласкать другую языком между ног, та в свою очередь – следующую и так далее, пока круг не замыкался на первой. Ольга могла слышать доносившиеся иногда до нее смешливые восклицания бывшей хозяйки, но не видела ее, поскольку лежала в это время ногами к дивану, зарывшись лицом в густые волосы в паху партнерши по «картинке». Когда же им разрешили встать и построили в шеренгу, Елисавета Ивановна сделала вид, будто не узнала Ольгу. Она продолжала полулежать на подушках, лениво водя взглядом по вытянутым в струнку нагим телам, а Владислав предлагал ей выбрать ту счастливицу, которой предстоит разделить с ними ложе до исхода ночи. Платье Елисаветы Ивановны между тем пришло в беспорядок, корсаж был окончательно расстегнут, и под ним отчетливо виднелись полные белые груди. Ольга изнывала от желания снова оказаться рядом со своей безжалостной возлюбленной и чуть не закричала от боли и отчаяния, когда выбор последней остановился вовсе не на ней, а на самой молоденькой из азиаток. Избранница была сразу же заключена в изящный ошейник и, как полагалось, на четвереньках, уведена за длинный поводок. Чего бы только ни отдала обманутая в своих надеждах Ольга, чтобы оказаться в тот момент на ее месте! Но она слишком хорошо понимала, что отдавать-то ей теперь ровным счетом нечего. Когда-то у нее была маленькая женская честь. Ее отняли, бросили в грязь и растоптали, предложив довольствоваться ощущением собственного падения, распущенности, извращенности. Потом у нее с такой же беспардонностью забрали последнее – ее девственность, забрали в нежности, но бесстрастно, как нечто само собой разумеющееся. Вернувшись в гарем, Ольга с трудом дотерпела до ночи, а когда был, наконец, погашен свет, тихо и долго рыдала.
     На другой день она уже Елисавету Ивановну не видела, зато появившаяся после завтрака избранница-азиатка вызвала в Ольге приступ неожиданно дикой ревности. Если бы этого можно было себе позволить, она набросилась бы на ту, которую предпочли ей, опытной и послушной рабе, она бы расцарапала ей в кровь лицо и искусала все тело. Ее не остановило бы даже то, что девушка явно не в своей тарелке, измождена и чуть не валится с ног. Больное воображение Ольги приписывало все это любовным утехам в объятьях ее Госпожи, и она только еще сильнее изводила себя, ревнуя, завидуя и с отрытыми глазами мечтая о том, чтобы пройти через те же полуночные испытания самой. Завтракая, они сидели за столом напротив друг друга. Ольга украдкой всматривалась в необычное лицо девушки, пытаясь понять, что она думает, о чем вспоминает. Раскосые глаза пугливой лани, все время опущенные в тарелку, широкие высокие скулы, сегодня как-то особенно бледные, длинные тонкие пальцы с красивыми ногтями, нервно перебирающие приборы, и губы, алые губы большого, полного рта, не утратившие детского выражения. Неужели их касался рот ее Госпожи? А может быть, ей не разрешили даже встать с пола, и тогда эти губы только и могли что покрывать поцелуями туфли господ и пол перед ними. О, если бы так оно и было! Но как узнать, как убедиться в том, что эта девушка действительно огорчена пережитым за ночь настолько, насколько выглядит, или только делает вид, что огорчена? Ведь разве можно быть наедине с Госпожой и не полюбить ее?
     Больше всего Ольга боялась теперь того, что девушку снова куда-нибудь уведут, поскольку тогда она будет вольна предполагать, что ее снова призвала к себе Елисавета Ивановна. К счастью, этого не произошло: азиатка провела весь день на виду, вместе со всеми мылась, справляла нужду, занималась гимнастическими упражнениями, ела и скучала. К вечеру приступы ревности поутихли, и Ольга, не то чтобы успокоилась, но пришла к утешительному выводу, что выбор Госпожи был всего лишь ее маленьким капризом, каких у нее может быть превеликое множество: не станет же Ольга утверждать, будто вне этого дома Елисавета Ивановна ведет жизнь святоши и не проводит ночи в обществе не только Владислава, но и других господ и дам? На то была ее воля, и не Ольге судить о том, как и с кем, она должна получать удовольствие. Эта мысль показалась ей до боли приятной. В самом деле, она ведь только раба, раба любви, раба женщины, и ее удел - мучиться, одновременно наслаждаясь тем, что ее не замечают, ее не помнят, не выбирают. Главное, чтобы хорошо было не ей, а ее Госпоже. А тогда хорошо будет и ей самой. Больно, но хорошо. Очень хорошо.
     Когда девушки укладывались спать, Ольга постаралась расположиться так, чтобы ее приковали если не рядом, то во всяком случае поближе к азиатке. Как ни странно, именно в эту ночь ее вообще не стали приковывать. Лежа на спине и глядя в темноту, она ждала, пока все заснут, и думала уже другую упоительную думу: Госпожа не выбрала ее специально; она знала, что обойденная вниманием Ольга будет ревновать и томиться; значит, в действительности ее чувства Госпоже не так уж безразличны; просто она хочет, чтобы Ольга страдала не только физически, но и душевно; о, гневная, бессердечная, обожаемая Елисавета Ивановна! Теперь мне ясен Ваш тайный замысел! Теперь я вижу, что Вы не по рассеянности, а по умыслу не указали на меня пальцем и не посадили на ошейник! Может быть – может быть, Вы ждете другого случая, чтобы проявить снисхождение к влюбленной в Вас рабе Вашей и так же холодно кивнуть на нее, когда она снова будет стоять перед Вами, нагая и трепетная, единственная из всех рабынь преданная Вам каждой клеточкой своего поруганного, но по-прежнему прекрасного тела! Ибо с некоторых пор Ольга знала наверняка, что прекрасна. Унижения, наказания и гимнастика сделали ее сильной и гибкой, она ест ровно столько, сколько нужно, чтобы не испытывать голода, а значит у нее теперь нет ни грамма лишнего веса, ни жиринки, только мышцы под гладкой лоснящейся кожей, только сила в изящных руках и длинных ногах, аккуратные груди налиты соками жизни, соски послушны, чувствительны и почти всегда напряжены, живот втянут и рельефен, ягодицы упруги, давно не бритый выпуклый лобок снова подернут нежным пушком. А ее взгляд - она не видела себя в зеркале, но уверена, что под таким взглядом не устоит ни одно сердце, каким бы черствым и нелюбящим оно ни было. В ее взгляде каждый теперь может прочитать именно то, что ему хотелось бы в нем найти: испуг, преданность, дерзость, покорность, страсть, нежность, доступность, удивление, надменность, почтение и даже укор.
     Наконец, когда ей показалось, что вокруг спят, она повернулась на правый бок и стала осторожно вытягивать вперед руку, пока не дотронулась пальцами до голого плеча лежащей девушки. Хотя стояла кромешная тьма, Ольга знала наверняка, что это та самая азиатка. Она легонько побарабанила ноготками по гладкой коже. Девушка пошевельнулась, просыпаясь. Ольга почувствовала на своем локте ответное пожатие.
     - Тише, - шепнула она, опасаясь шума и опережая вопрос. - Мне показалось, ты не спишь.
     Ольга лгала, просто не зная с чего начать. Ею в этот момент двигало только слепое желание хоть как-нибудь прояснить сложившуюся у нее в мозгу запутанную картину, сотканную из одних только эмоций. Девушка не отвечала, но продолжала крепко сжимать локоть. Потом ее пальцы расслабились и медленно заскользили вверх по Ольгиной руке. Неожиданная реакция поначалу смутила Ольгу, но прикосновения были мягкими, почти ласковыми, убаюкивающими. Затаив дыхание, Ольга ждала, прислушиваясь к своим ощущениям. Пальцы незаметно соскользнули на грудь, прикрытую тонкой сорочкой (теперь она редко ложилась спать совершенно голой; кроме того, в последнее время всем пленницам выдавали по теплому одеялу, в которое можно было заворачиваться с головой). Пальцы явно понимали, где оказались. Легонько тронули бугорок соска. Еще раз, словно проверяя его упругость.
     - Тебя зовут Ольга, - не то утвердительно, не то вопросительно проговорил из тьмы низкий женский голос.
     Несмотря на приятный тембр, он никак не соответствовал облику хрупкого подростка, какой выглядела юная азиатка. Ольга невольно поежилась, хотя в сущности была к этому готова, поскольку несколько раз слышала в душе, как та разговаривает с другими девушками, и не преминула заметить эту ее отличительную особенность. Сейчас же ей на мгновение почудилось, будто рядом лежит мужчина. Чужие пальцы продолжали ненавязчиво теребить беспомощно затвердевший сосок.

[Willy37]

 - Да, - ответила Ольга. - А тебя?
     - Ирина, - чуть помедлила с ответом невидимая собеседница.
     Ольге не приходилось прежде слышать подобного имени, однако теперь оно показалось ей не лишенным благозвучности. Она уловила на щеке теплоту дыхания, и в следующее мгновение ее губ коснулось что-то влажное и подвижное. Это был язык. Ирина целовала ее.
     - Я давно жду, когда ты придешь ко мне, - уже как будто из другого мира долетал до нее горячий шепот нежного рта. - Мне так хотелось дотронуться до тебя. Вот именно так, когда никто не видит. Чтобы были только ты и я. И чтобы мы звали друг друга по имени, как здесь не принято. Мы станем настоящими подругами. Ты будешь моей хозяйкой. Но только один день. Потому что на следующий ты будешь моей рабой. Я дам тебе все, что ты захочешь. Я богата. У меня много золота и драгоценностей. Мы будем жить вдвоем в огромном доме на берегу озера и разводить черных лебедей. Я буду купать тебя в молоке. - Тихий смех. - Поцелуй же меня.
     Еще совсем недавно Ольга думала, что разучилась удивляться. Теперь эта способность снова вернулась к ней и заставила порадоваться тому, что вокруг не видно ни зги. Не то яркий румянец выдал бы ее с головой. Низкий голос девушки обволакивал ее. Сосок изнывал от напряжения. Второй трепетал и завидовал ему. Она хотела резко отстраниться, порвать эту колдовскую паутину тьмы, дыхания и слов, но уже была не в силах. Перед ней открывался омут, зовущий без раздумий кинуться в его влекущую глубину. Гибкое тело было не просто рядом, оно было рядом с ней, на ней, оно извивалось от бессильной злобы, потому что не могло проникнуть в нее, завладеть ею изнутри, поработить, вывернуть наизнанку, как может тело мужчины, но оно было, и оно было любимо.
     - Что ты делаешь? - выдавила Ольга и сразу же раскаялась, замотала головой, как в горячке, и пролепетала: - Да, да, я хочу, я готова.
     Снова тихий смех. Горячее дыхание ласкает ухо. Они обнимают друг друга и, ослепленные темнотой и желанием, ищут губ. Находят. Дыхание сливается...
     Ольга открыла глаза и поняла, что настало утро. Посмотрела в сторону, туда, где лежала ее ночная подруга, ее Ирина. Девушки не было. Вместо нее из-под одеяла виднелось безмятежное лицо совсем незнакомой невольницы. Ольга растерялась, ужаснулась произошедшему обману и тому, что о ее тайне стало известно посторонним, но тут же спохватилась, с тоской и разочарованием осознав, что Ирина и все произошедшее между ними ей всего лишь приснилось. Азиатка спала с другой стороны, отделенная двумя уже пробудившимися девушками, и у нее по-прежнему не было имени.
     Пережитый сон произвел на Ольгу гнетущее впечатление. Окажись он явью, она бы, наверное, испытывала сейчас облегчение: объяснение состоялось, она обрела в сопернице любящую подругу, наступил конец душевному одиночеству, новая сладкая боль помогает забыть старую рану. Теперь же она отдала все, открылась не перед кем-нибудь, а перед самой собой, худшей из советчиц и подруг, - и ничего не получила взамен. Отныне она знала, что ревность к юной азиатке была на деле ревностью удвоенной: она хотела бы оказаться и на ее месте в ту злосчастную ночь у Елисаветы Ивановны, и на месте Елисаветы Ивановны, позволившей себе с таким равнодушием получить полную власть над смуглым манящим телом. Это признание было вырвано у нее причудливым сновидением, и она возненавидела сон.
     День начался, как обычно. Ольга по-прежнему следила за Ириной – нет, не Ириной, конечно, но ей уже даже хотелось, чтобы эту девушку звали именно так – и лелеяла несбыточную мечту о допущенной где-то ошибке: вот сейчас их взгляды встретятся, и Ирина сделает ей почти незаметный знак, мол, не отчаивайся, я все помню, ты не спала, мы любили друг друга, и я не собираюсь брать назад своих обещаний, нужно только подождать удобного момента. Но знака не было. Азиатка вела себя, как всегда, независимо, хотя и робко, правда, робость эта была, думала Ольга, скорее всего, напускной. Робость красивой женщины - не более чем кокетство.
     Само собой напрашивалось сравнение азиатки с черкешенкой. Однако Ольга на него не отваживалась, боясь запутаться в своих чувствах и окончательно прийти к выводу о своей собственной блеклости и неуместности даже мысленных притязаний на привязанность (пусть не любовь) любой из них, не говоря уж о Госпоже.
     Стоило ей так подумать, как действительность удивительнейшим образом опровергла ее, не лишенные на первый взгляд здравого смысла, сомнения.
     Сначала выяснилось, что Елисавета Ивановна никуда не уехала. Пропадавшая весь вчерашний день, она вдруг объявилась не где-нибудь, а в ванной комнате застывшей на пороге высокой темной фигурой, обволакиваемой густыми облаками пара. Стоявшая позади нее Генриетта могла издалека показаться ее второй, уставившейся в одну точку головой. Ольга зарделась. Она не сразу узнала свою Госпожу. Только когда пар постепенно вытек в коридор и все предметы вокруг, включая мокрые тела купальщиц, приобрели отчетливые очертания, Ольга почувствовала на себе пристальный взгляд, занервничала, украдкой поискала его источник… и потеряла дар речи. К счастью, говорить ей и не требовалось. А требовалось ей только, подняв руки над головой, поворачиваться под струей, бьющей из шланга в руках черкешенки, которой сегодня снова доверили играть роль одной из помощниц.
     - Ну, как ты поживаешь, Инесса?
     Ольга в восторге не отрывала взгляда от ярко-алых губ, назвавших ее только что по имени. По имени, когда-то давным-давно подаренному ей Госпожой и теперь нежданно возвратившемуся из полустершихся воспоминаний. Значит, о ней не забыли. Значит, еще есть надежда вернуть вместе с именем и воспоминаниями то упоительное ощущение подвластности и неразделенной любви. Нет, не любви – страсти. Умопомрачительной страсти, на которую способна разве что безъязыкая скотина по отношению к своим высокомерным хозяевам. Скотина нема и потому не может проявлять свои чувства иначе как действиями.
     Ольга опустилась коленями на мокрый пол. С нее ручьями стекала вода, но она смотрела не на сверкающие в тусклом свете под гладью прохладных луж плитки, а на ту, чей внезапный приход снова вселил в нее полноту жизни.
     Бровь Госпожи вопросительно поднялась.
     Сегодня на ней было красивое атласное платье темно-лилового цвета с белым кружевным воротником и манжетами. Юбка чуть круглилась, подчеркивая узость талии. Унизанные кольцами длинные пальцы играли тонкой тростью – нет, не тростью, а гибкой розгой с плетеной рукояткой. Кожаная черная розга, предназначенная для воспитания непослушных детей. Волосы Госпожи были уложены в замысловатую прическу, открывавшую маленькие ушки с тяжелыми серьгами в виде переливающихся капель.
     Ольга с ужасом спохватилась: ей был задан вопрос, а она до сих пор медлит с ответом. Да еще смотрит прямо в глаза Госпоже, хоть и стоит на коленях. В животе сладко заурчало. Она поняла, что провоцирует наказание. Вместе с тем поняла она и то, что сама становится хозяйкой своей нынешней участи. Ведь все так просто: не повинуйся, ослушайся – и над тобой обязательно учинят расправу. А что может быть больнее и сладостнее, чем расправа от рук того, о ком мечтаешь больше всего на свете?
     Розга хлестнула девушку по правому плечу.
     - Язык проглотила?!
     Теперь кожаный кончик ужалил в левую грудь, чуть выше до боли напрягшегося соска.
     - Ты перестала меня узнавать, Инесса?
     - Нет, Госпожа… я узнала вас…
     - В таком случае потрудись ответить на поставленный вопрос!
     - Я не поняла вопроса…
     Сейчас она хлестнет меня по лицу, мелькнуло в словно пробуждающемся после долгой спячки Ольгином мозгу. О, как же я хочу почувствовать на себе ее силу и безжалостную власть! Неужели я могла жить все это время без нее? Неужели она не чувствует этого, не видит, что может делать со мной, что ей заблагорассудится? Новая мысль ошпарила ее ледяным холодом. А если видит? Если оттого и изводит невниманием, что чувствует?
     Она покосилась на Генриетту. Казалось, надзирательница проглотила язык, такой ошарашенный был у нее в это мгновение вид. Уж не думает ли она, что Ольга, то есть Инесса, захочет спасать ее шкуру, а заодно и свою? Воспитание воспитанием, но, каким бы строгим оно ни было, когда речь идет о чувствах, тщательно скрываемых и неразделенных, правда, оттого лишь еще более опьяняющих и бесстыдных, разве можно променять их, это ощущение застигнутой врасплох воровки, на добропорядочное существование обыкновенной гаремной куклы?
     - Не поняла вопроса? – негромко повторила Госпожа, словно размышляя над услышанным. – Когда ты жила у меня, то была, сдается мне, попонятливее. Протяни-ка руки!
     Стоя на коленях, Инесса безропотно вытянула перед собой руки и заранее прикусила нижнюю губу, зная, что должно сейчас произойти. Когда розга со свистом обожгла ее кожу пониже локтей, она шумно втянула в себя воздух и едва сдержала улыбку. Теперь, даже если все это скоро закончится, оставленные розгой следы будут долго напоминать ей о воле Госпожи.
     Елисавета Ивановна не удовлетворилась одним ударом и нанесла еще три-четыре, всякий раз стараясь попадать в одно и то же место. Рубцы выглядели так, будто с девушки только что сняли узкие наручники.
     - Опусти глаза, - не выдержав, прошипела из-за спины Госпожи Генриетта. – Опусти сейчас же, а не то…
     - … а не то что? – вырвалось у Инессы. Сказав, она сама удивилась тому, как просто у нее это получилось. И продолжала смотреть на обеих женщин.
     Лицо надзирательницы налилось пунцовой краской, будто ее только что отлупили по щекам. Взгляд Госпожи из насмешливого стал проницательным. Она явно не ожидала найти свою бывшую питомицу столь дерзкой и теперь пыталась разобраться в том, что же с ней могло произойти. Этот ее интерес повлиял на девушку еще более ободряюще. Инесса поднялась с пола и вызывающе выпрямилась. Она чувствовала на себе потрясенные взгляды подруг по заточению и подсознательно понимала, что поступает правильно.
     Триумф ее длился недолго.
     Небрежного жеста Госпожи оказалось достаточно, чтобы черкешенка и еще две-три помощницы из числа невольниц набросились на Инессу и повалили обратно, животом на пол, прямо под ноги Елисаветы Ивановны. В какой-то момент мокрый лоб Инессы коснулся края атласного платья. Должно быть, Госпожа не заметила этого, поскольку не пошелохнулась и не отступила. Она сверху вниз взирала на распростертое перед ней голое тело ослушницы и не спешила вершить над ней суд. Инесса больше не видела ее лица, однако догадывалась, что сейчас на нем борется желание преподнести ей должный урок и одновременно не перегнуть палку.



  2  В здоровом теле /лат./
  3  Земля неведомая /лат./

[Willy37]

Наказание
     
     
     - Если ты думала, будто я собираюсь тебя выпороть за недопустимую дерзость, то спешу разочаровать – бить тебя мне недосуг.
     Так начала свою речь Госпожа, когда прислужницы вышли из комнаты и оставили их наедине. Успевшая высохнуть после душа, но по-прежнему голая Инесса висела под потолком вниз головой: ноги ее были раздвинуты и прикованы к концам железного прута, а тот в свою очередь крепился цепями к массивной поперечной балке. Руки девушки оставили свободными, и она упиралась ими в пол, тем самым слегка ослабляя напряжение в ногах. При этом она никак не могла повлиять на прилившую к голове и тяжело стучавшую в висках кровь.
     Прохладная ладонь Госпожи легла на обращенную вверх промежность, на мгновение застыла и соскользнула по животу.
     - В этих стенах дерзость карается строже, чем ты можешь себе вообразить. Поэтому на нее отваживаются единицы. Отваживаются по неведению, как ты. – Снова легкое похлопывание по жадно приоткрытым губкам. – Потом о них никто уже больше не слышит. Им находят замену. Всегда.
     Госпожа отошла от причудливо висящего посреди комнаты тела и села на диван, подложив под спину шелковую подушку. Перебирая руками, Инесса попыталась развернуться так, чтобы видеть ее. Уходившие под потолок цепи тянули назад. Тем не менее, она увидела, что перед диваном стоит маленький ореховый столик, а на нем – инкрустированный янтарем ларец.
     - Порядки здесь позволено устанавливать только одному человеку. Все остальные могут только слушать его и подчиняться. Ты знаешь, о ком я.
     Она открыла крышку ларца и достала длинный мундштук с уже заправленной в него тонкой сигаретой. Закурив, облокотилась на подлокотник и продолжала:
     - Все это я говорю тебе лишь затем, чтобы ты лишний раз оценила глупость своего поведения. Вероятно, тебе еще представиться возможность убедиться в правоте моих слов. Я здесь вовсе не затем, чтобы читать тебе нотации. Ты уже большая девочка. Большая и красивая.
     Инесса от неожиданности невольно отпустила руки и закачалась из стороны в сторону под звон цепей.
     - Да, и красивая. Ты мне очень нравилась, Инесса. Кстати, как твое настоящее имя? Я что-то подзабыла…
     - Ольга, - не сразу нашлась девушка.
     - Ольга. – Имя превратилось в облачко дыма и растаяло. – У тебя красивое лицо и соблазнительное тело. Поверь, мне доставляет удовольствие видеть тебя даже сейчас. Но больше всего ты понравилась мне своей покорностью и желанием подчиняться. Видимо, я ошибалась.
     - Нет!
     - Не смотри на меня. Закрой глаза и слушай. Потому что это последнее, о чем я намерена с тобой говорить. Больше мы не увидимся.
     Ольга затрепетала. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Вот так просто, без прикрас: «Мы больше не увидимся». А она-то хотела…
     - Я уезжаю. Ты остаешься в этом доме. Не знаю, кому из нас будет легче. Моего мужа переводят на посольскую службу. На следующей неделе мы отбываем в Италию. Как бы мне ни хотелось остаться, я вынуждена ехать с ним. Здесь я оставляю свою неразделенную любовь и несколько неосуществленных начинаний.
     - Но я люблю вас, - сдавленным голосом воскликнула Ольга.
     - Знаю, я не о тебе. Ты мне не более чем симпатична. Люблю я того, с кем тебе придется здесь жить и в чьей власти, я думаю, ты станешь еще более желанной рабыней. Сегодня ночью я намерена в последний раз отдаться ему. Тебе этого не понять. Ты никогда не любила.
     - Я люблю вас… - отрешенно повторяла Ольга, ничуть не заботясь о том, чтобы ее признания кто-нибудь слышал.
     - Ты никогда не любила мужчину. Сейчас тебе только кажется, что ты можешь с таким же пылом любить женщину. Это иллюзия. Ты не знаешь настоящей страсти. Не знаешь, что можно испытать, когда его твердый член пронзает тебя и входит по стенкам в самое нутро. – Она заметила, что сболтнула лишнего, и замешкалась. – Ни одна подруга не подарит тебе такого ощущения. Только мужчина. Но моего мужчины тебе отродясь не познать. Он не подпустит тебя к себе, а если ты даже его об этом попросишь, вместо ответа он обречет тебя на новые унижения. Его не интересуешь ты как женщина. Ты интересна ему как вещь, как рабыня. Которой можно до поры до времени пользоваться, но которую потом обязательно хочется заменить на более новую и свежую. Ты обречена быть его вещью. Тебе уготовано испытать и узнать на собственной шкуре столько, что он никогда не отпустит тебя на волю. Разве что передаст кому-нибудь. В лучшем случае еще более требовательному, могущественному и развратному. В худшем – мелочному и никчемному.
     Госпожа глубоко затянулась, довольная произведенным своей речью эффектом: девушка плакала, и слезы ее скатывались по покрасневшему лбу на волосы.
     - Я оставляю тебя с ним и в наказание за твою любовь, которая единственная заставила тебя сегодня разыграть передо мной весь этот спектакль, уж я-то понимаю, так вот, в наказание за нее я велю тебе…
     - Что это у вас тут происходит? – раздался из-за спины Ольги знакомый мужской голос.
     Мимо ее лица прошли две ноги в мягких кожаных туфлях, бесстрастное прикосновение которых к губам было так знакомо Ольге. При появлении любовника Елисавета Ивановна порывисто встала с подушек и так и осталась стоять, высокая, стройная, взволнованно улыбающаяся. Ольга наблюдала, как два опрокинутых вверх ногами человека протягивают навстречу друг другу руки и обмениваются коротким пожатием. Владислав чуть церемонно, как показалось ей, поцеловал гостью в щеку и оглянулся на беззащитно висящую пленницу.
     - Опять она что-нибудь отчебучила? – меланхолично поинтересовался он, продолжая стоять и не давая присесть собеседнице.
     - Хочу заметить, что в бытность моей рабыней эта пташка была куда покладистей. – В голосе Елисаветы Ивановны звучала ирония, однако Ольга подумала, что та просто пытается замаскировать тревогу. По всей видимости, она зачем-то скрывала от любовника свои планы относительно Италии и не знала, насколько долго он стоял за дверью, прежде чем войти. Хотя, быть может, все это были только догадки. – Сегодня в душе она устроила целое представление, да такое, что троим девицам едва удалось ее усмирить.
     - В самом деле? – Владислав ловко подхватил со столика неизвестно как оказавшийся там прут и с размаху ожег Ольгу поперек ягодиц. – Мы это легко исправим, дорогая. Вот ей еще!
     Он сек Ольгу сильно и бесконечно долго, так, будто, действительно, ее нежная кожа утеряла для него всякую ценность, и он не имел ничего против кровоточащей сетки рубцов. Ольга рыдала навзрыд и пыталась ускользать от града ударов, отталкиваясь руками от пола. Сквозь пелену слез, она не видела ничего, но зато слишком отчетливо слышала смех Госпожи.
     В какой-то миг ей показалось, что она потеряла сознание, однако тянущая боль в ногах и как будто распухшая от притока крови и слез голова не давали ей возможности отключиться от происходящего. Когда же все наконец закончилось, она этого даже не почувствовала, поскольку жгучий зуд в ягодицах и на внутренних изгибах бедер продолжался впоследствии еще не один час. И не один день.
     Особенно же настойчиво зуд бессильного отчаяния ощущался на израненном сердце, потому что истинное наказание заключалось вовсе не в исполосованных ягодицах, на которых она не могла потом ни сидеть, ни лежать, безмерно уставая за день стояния и ночь беспрестанных ворочаний с боку на бок, а в том, что Госпожа исполнила свое обещание и бесследно исчезла из ее жизни. Ольге оставалось лишь надеяться, что эта разлука продлится не вечно. Если на этом свете вообще что-то бывает не вечно, кроме безысходности, порочности и наготы…
     

[Willy37]

На четвереньках
     
     
     - По натуре своей я работорговец. Мне доставляет несказанное удовольствие не просто владеть покорными моим прихотям телами и душами этих несчастных, хотя, в сущности, счастливых девушек, но и иметь возможность расстаться с ними, обменять на нечто более совершенное, нечто более достойное моей скромной коллекции.
     - Ну, насчет «скромной» коллекции, вы, друг мой, ехидствуете! Я бывал и в более почтенных домах, причем не только, как вам, должно быть, известно, в России, но и вдали за ее пределами. Так вот, скажу я вам честно и откровенно, таких сокровищ, как у вас, мне нигде видеть не доводилось.
     - Полноте, батенька! Уж не юродствуете ли вы чаем? Неужто вы не бывали в подвалах достославного ксендза Стоцкого? Года полтора тому назад я встречался с ним в Кракове по известным вам вопросам и был вместе с наиболее близкими сотоварищами приглашен к нему в поместье, что в часе езды от города. Вот видите, вы киваете! Значит, знаете, о чем я говорю. Разве не хороши тамошние панночки? Разумеется, нужно постараться попасть туда летом или на худой конец на исходе весны, когда они устраивают купания прямо в озере, где ксендз разводит еще и черных лебедей.
     - Вы, Владислав, я вижу, по роду-племени своему привыкли хвалить все польское. Будто не в России с молодых ногтей обитаете.
     - Ошибаетесь, милый граф. Если бы вы придерживались тех же работорговческих взглядов, что и я, то наверняка узнали бы, что в коллекции того же упомянутого мною к слову Стоцкого преобладают молоденькие еврейки, проданные или, как он выражается, «подаренные» ему их многодетными скупцами-родителями. Девочки живут у него с пяти-шести годов, а потом, когда им исполняется чуть больше двадцати, и они теряют очарование юности, он умело пристраивает их, находя им достойных содержателей, а то и вовсе мужей. Ну, в чем вы обвините меня теперь? В семитизме?
     - Боже упаси! Чем-чем, а этим пороком вы не страдаете. Но мы, кажется, отвлеклись. Вы ведь рассуждали о своих пристрастиях как рабовладельца.
     - В самом деле. Ксендз сбил меня с мысли. А имел я сказать то, что меня вовсе не прельщает идея накопительства, коей злоупотребляют небезызвестные вам члены нашего тайного общества, чахнущие над своими стареющими красавицами до тех пор, пока и тех и других ни пора выбрасывать на свалку истории.
     - Ха-ха, друг мой, неплохо сказано! Пожалуй, это ваше выражение стоит запомнить!
     - Только мой вам совет: не вздумайте использовать его в компании, допустим, князя Пожарского или, к примеру, статского советника Плотвина Модеста Харитоновича. Не-то обида по гроб жизни вам обеспечена.
     - Учту, учту всенепременнейше, милостивый государь! Кстати, до меня доходили слухи, что супруга последнего посещала вас, чуть ли не здесь, накануне своего скоропостижного отъезда и теплую Италию.
     - Вы хотите меня спросить, правда ли это или что она моя любовница!
     - А вы еще более острослов, чем я полагал! Забудем о ней. Все это в прошлом, а злые языки будут всегда, не так ли?
     - Полагаю, что так. Хотя иногда мне кажется, что стоит два-три таких языка укоротить, как в их полку заметно поубавится.
     - Если это намек, мой дорогой друг, то вы же знаете, что я не из их числа. Мне просто доставляет определенное удовольствие потчевать вас светскими россказнями, о которых вы едва ли проведали бы иначе. Надеюсь, вы не собираетесь на меня за это сердиться?
     - Как я могу сердиться на человека, которого считаю своим самым постоянным покупателем! Между прочим, вот мы и вернулись к той теме, с которой начали нашу словесную перепалку.
     - Совершенно верно, если только учесть тот факт, что до сих пор я не приобрел ни единого сокровища из вашей богатейшей коллекции…
     - Я именно это и имел в виду, называя вас покупателем «постоянным». То есть покупателем, который постоянно ничего у меня не покупает.
     - Что ж, дорогой мой Владислав, предлагаю вместе подумать над тем, как заполнить этот немаловажный пробел нашего с вами многолетнего общения. – Собеседник снял ноги со спины, стоявшей на четвереньках Ольги, но только лишь затем, чтобы положить их обратно, поудобней устроившись в мягко пружинящем кресле. – В долг, как вы знаете, я не беру, поэтому, вероятно, вам придется заинтересовать меня ценой.
     - Милый граф, как я вижу, вы охочи до крайностей, что весьма похвально в жизни, однако, полагаю, в нашем деле будет, по меньшей мере, легкомысленно. Скажите на милость, с какой стати вы, никогда не интересовавшийся моими приобретениями, вдруг начинаете с такого туманного понятия, как цена? А кроме того, с чего вы взяли, будто я намереваюсь просто так взять и продать вам какую-нибудь из моих рабынь?
     - А разве нет?! Полноте, Владислав, вы меня не столько интригуете, сколько смущаете!
     - Просто вы не дослушали до конца моей мысли и сами же перескочили на куда как менее значимые темы, вроде Италии и госпожи Плотвиной. Ради вас повторюсь, что по натуре своей я работорговец. А это в свою очередь означает, что мне доставляет удовольствие не только иметь рабов или избавляться от них путем продажи или обмена на новых, но и сам процесс неизбежного в данном случае торга. Не обижайтесь, но я вовсе не заинтересован в том, чтобы угодить вам лично или кому бы то ни было еще. Пусть даже с целью извлечения непременной выгоды для себя. Угождение, как вы знаете, достигается различными путями. В зависимости от ожидаемой выгоды. В нашем с вами случае я рад тому, что мы можем позволить себе не думать о выгоде и угождении вовсе, общаясь на равных. За это качество я и ценю нашу давнишнюю дружбу.
     - Спасибо хоть на одном добром слове…
     - Я всегда знал, что вы склонны подмечать в моих словах забавное для себя.
     - Век живи – век учись!
     - Вот именно. Таким образом, нас не должны разобщать общественные стереотипы, пусть даже речь идет об обществе тайном, лишенным, позволю себе предположить, моральных ограничений, которыми заражено общество вне нас. Знайте, что если вам будет угодно, я лучше подарю вам любую из приглянувшихся вам особ, чем заведу разговор о ее цене.
     - Честно говоря, я нахожу, что, по-своему, они все бесценны.
     - Истинная правда, дорогой граф! Истинная правда! Тем не менее, цена им всем есть, но только весь вопрос в том, что определяться она, по моему сугубо личному мнению, должна не мною, а на собрании тех людей, которые готовы ее заплатить. Вы догадываетесь, к чему я клоню?
     - Я слышал, вы будто бы проводите торги.
     - Не будто бы, а в самом деле. Вот что нравится мне больше всего в моем искусстве повелевания чужими телами и волями! Трудно вообразить себе более наглядное проявление стольких порочных извращений одновременно, как в тот самый момент, когда обнаженная рабыня ступает на отведенный ей помост и отдается во власть солидной публике, в свою очередь деградирующей до крайних пределов при виде красоты выставленной перед ней плоти.
     - Да, в том, как вы рассуждаете, что-то определенно есть…
     - При этом никто из собравшихся в зале не знает наверняка, кто же станет ее обладателем, но все видят этого счастливца в соседе или соседке и переживают целую гамму доселе почти неведомых им чувств: от алчности до ревности, от страха потерять желаемое до ненависти к тем, кому ты минуту назад вежливо улыбался. Кроме того, в зале еще есть трепещущий предмет торгов, теряющийся в безрадостных догадках по поводу уготованной ему участи, которая едва ли обещает быть лучше, чем была до сих пор, но легко может стать гораздо ужаснее. Кстати, мой собственный опыт доказывает, что рабов, купленных с молотка, чаще всего ожидает нелюбовь их будущих хозяев, которую те вымещают на них при любом удобном случае. Вероятно, дает о себе знать пережитое во время торгов, что многими внутренне воспринимается как своего рода унижение. И, наконец, в зале есть я, которому внятно все происходящее и который, как настоящий режиссер этого спектакля, доволен тем, что все творится исключительно по его сценарию.
     - Не скучно?
     - Что именно?
     - Все знать наперед, все предвидеть, все понимать.
     - Если за этой прозорливостью стоят годы опытов, ошибок и разочарований, то упиваешься каждым мигом, как античный зритель, знающий наперед фабулу драмы, но всякий раз сопереживающий героям.
     - Вы намеренно вновь уводите разговор на земли Италии, друг мой?
     - Отнюдь. К тому же, вероятно, в нашей связи это было не слишком удачным сравнением. Во мне заговорил еще один из укоренившихся в нас стереотипов. И даже не один. Поскольку я не собираюсь останавливаться на том, что согласен с выводами некоторых ученых мужей, считающих, что античность – есть гениальная выдумка средневековья.
     - В самом деле?
     - Теперь уже едва ли кто скажет, в самом или не в самом, но по моим собственным ощущениям – да. Так вот, я сейчас даже не об этом примечательном обстоятельстве, а о том, что носители итальянского языка по природе своей не могут быть теми погрязшими в пороках и пресыщенными беспутной жизнью чудовищами, какими рисуют их поздние авторы. Хотите знать почему?
     - Определенно.
     - Потому что в их мироощущении не существует полутонов, столь необходимых для зарождения «порока», который я, кстати сказать, умышленно заключаю в кавычки, поскольку не знаю, что это слово подразумевает. Они делят мир на белое и черное, на добро и зло, на мужское и женское. Вы знаете итальянский?
     - Хуже, чем латынь, а ту я позабыл сразу, как переступил порог гимназии.
     - В противном случае вы бы поняли, что я имею здесь в виду подозрительное отсутствие в итальянском языке такого понятия, как средний род. На мой взгляд, уже одно это очевидно доказывает правоту моих сомнений. Без среднего рода нельзя осознать прелестей однополой любви, о поклонении которой с таким рвением рассуждают историки Римской империи. Без него нельзя воспринимать рабов в том свете, в котором, как нам говорят они же, видели своих пленников жестокие военачальники и патриции: неодушевленными предметами повседневного обихода. Если бы римские рабовладельцы и рабы существовали в действительности, итальянский язык был бы вынужден иметь средний род. В противном случае я вижу здесь одну нелепость, цепляющуюся за другую. Вы согласны?
     - Никогда об этом прежде не задумывался, однако признаю, что в ваших рассуждениях что-то есть. Так когда же вы намереваетесь провести следующий аукцион и потешить себя неувядающими ощущениями?
     - Именно это я и хотел с вами обсудить, дорогой граф. Зима, как ни странно в здешних краях, все же подошла к своему логическому концу, и я помышляю о том, что пора сменить зимние квартиры. Кроме того, у меня дозревает интересный урожай, которым я намерен успеть воспользоваться, пока не стало слишком поздно. Вы догадываетесь, о чем я говорю?
     - Говорите вы загадками, однако, зная вас, я попробую предположить, что ваша коллекция должна вот-вот пополниться чем-то многообещающим.
     - Вы недалеки от истины, граф. Кажется, я зря вас томлю. Ведь я, сдается мне, никогда прежде не рассказывал вам, что с некоторых пор питаю интерес к такой вещи, как материнство.
     - Это что-то новенькое! Уж не решили ли вы обзавестись семьей!
     - Ценю ваш юмор. Нет, не решил. И не решу. Во всяком случае, до тех пор, пока окончательно не потеряю интерес к жизни и к различным ее проявлениям. Я говорю о роженицах. Вам приходилось когда-нибудь слышать, чтобы с молотка шли беременные рабыни. Два человеческих существа по цене одного. Правда, по очень хорошей цене, заметьте. Единственное, чего я бы не хотел допустить, так это родовых схваток прямо во время аукциона. Недавно я присутствовал во время подобной сцены. Зрелище, надо признаться, мало эстетичное. Между нами, девицу спасло лишь то, что на свет появилась девочка. А если судить по матери, то дочка со временем будет иметь поразительный успех. Великодушие, к проявлениям которого я склонен в самых крайних случаях, не позволило мне покарать мать за поспешность и уродство опускаемой мною здесь сцены.

[Willy37]

   - И много у вас таких? Признаться, я никогда раньше ни о чем подобном не думал, но когда вы сказали, меня самого разобрало любопытство. В этом что-то есть.
     - Еще бы! Беременные девицы интересны необычностью своих фигур, беззащитностью положения и стремлением идти на все, лишь бы им даровали возможность в свой час беспрепятственно разрешиться от бремени. Из них получаются примерные рабыни.
     - Так сколько же их в вашей коллекции?
     - После той, что в конце концов разродилась, их осталось восемь. Все на разных месяцах, но две могут вот-вот понести. Так вот, давайте поговорим, наконец, о деле. Мне пришло в голову их продать. Доктора говорят, что ожидаются мальчики. Меня это совершенно не устраивает, хотя я уверен, что найдется немало желающих среди нашего брата побаловать себя приобретениями именно такого свойства. Мне может понадобиться ваша помощь, чтобы обустроить все мероприятие как следует. Кроме того, помнится, вы водили знакомства с некоторыми из наших членов, которым близки и понятны однополые утехи.
     - Не совсем так. В их круг меня некогда ввел мой брат. Сам я, разумеется, оказался там опять-таки из одного лишь любопытства. Ничего общего с ними я не имею.
     - А я ничего такого и не хотел сказать. Просто, когда речь идет о столь щекотливых аферах, я бы предпочел избегать излишней огласки. Разумеется, выручку с продажи я готов разделить с вами в равной доле. Согласны?
     - А если родятся не мальчики?
     - Резонный вопрос. Думаю, мы сможем предложить как минимум два варианта его разрешения. Во-первых, я готов выкупить ребенка, если он окажется женского пола. Во-вторых, мы пригласим на дополнительное освидетельствование врачей, и те дадут свое заключение в присутствии всех заинтересованных лиц, снимая с нас тем самым часть могущих последовать упреков в подлоге. А кроме того, зная несовершенство медицины, я бы изначально оговорил возможность ошибки и тем самым лишь придал мероприятию дополнительную интригу. Как вы на это смотрите?
     - Что нужно от меня?
     - Люди, место и время. Товар за мной. Прибыль пополам. Быть может, мне удастся расшевелить вас, и вы со временем тоже превратитесь если не в работорговца, то в преуспевающего аукциониста.
     - Сомневаюсь. Хотя попробовать не грех. А почему вам понадобилось еще и место? Разве здесь его не достаточно? Мне казалось, вы живете на весьма широкую ногу.
     - Я же сказал, что хочу избежать излишней огласки. До поры до времени никто не должен знать, кому именно принадлежат рабыни.
     - Иными словами, если я правильно понимаю, вы хотите, чтобы и ваше инкогнито обеспечивал я, не так ли?
     - Можно и так рассудить.
     - Тогда позвольте задать вам прямой совсем вопрос: в чем подвох? Раз вы ждете от меня участия, я настаиваю на ответе.
     - Подвох, мой дорогой и проницательный друг, кроется в том, что одним из упомянутых мальчиков может оказаться внебрачный отпрыск Ильи Петровича Бекетова.
     - Уж не сына ли Петра Бекетова, который…
     - Совершенно верно.
     - Доподлинно известно? Ну и дела!
     - Есть свидетели. Есть будущая мать. Деревенская девчонка, кстати сказать. Досталась мне путем чудесного стечения обстоятельств и настойчивых поисков. Теперь вам понятно мое желание не поднимать лишнего шума?
     - Вы всегда, сколько мне помнится, были на ножах со стариком Бекетовым.
     - Вам правильно помнится. Он давнишний должник моего покойного батюшки, а я не привык отпускать должников с миром. Еще не знаю до конца как, но мне предоставляется случай напомнить ему о долге. Так что все, о чем вы только что узнали, должно храниться в величайшем секрете.
     - Мне этого можно было не говорить. Помалкивать положено мне и по службе и по взглядам. А в этих вы можете быть так же уверены? – Ольга почувствовала, как твердый туфель пнул ее в голый бок. – Вы им доверяете?
     - Мои рабыни умеют хранить чужие тайны. А тем более тайны своего господина. Они слишком хорошо знают, что в противном случае на свет может появиться бумага, соглашение, по которому они разрешают учинить над собой все, вплоть до казни, мучительной или мгновенной. Метод – на мое усмотрение.
     - Не могу сказать, что полностью удовлетворен подобным ответом, однако вынужден признать вашу находчивость и предприимчивость.
     - А вы, разве, не подписываете со своими таких бумаг?
     - Мои увлечения носят слишком временный характер, чтобы подтверждаться какими-либо бумагами. Правда, после нашего сегодняшнего разговора я подумаю и, быть может, тоже предприму кое-какие меры.
     - Меры никогда не повредят. Однако, я бы все-таки хотел услышать от вас, что вы можете мне предложить.
     - Прямо так сразу? Друг мой, я должен все взвесить и прикинуть.
     - У нас маловато для этого времени.
     - Понимаю…
     - Я обратился бы к вам значительно раньше, но ведь вы скрывались где-то за границей.
     - Ездил на воды в Бат. Англия всегда действует на меня успокаивающе. Вы бывали в тех местах?
     - Да, но только под другим предлогом. В Англии отвратительные женщины, но прекрасная литература. Так что вы скажете?
     - Людей, пожалуй, я вам обеспечу. Скольких вам нужно?
     - Зависит от полноты их кошельков. Человек десять, пожалуй. От силы двадцать. Нам ведь с вами нельзя забывать и о конспирации.
     - Да, да, разумеется, вы правы. Только сомневаюсь, что мне удастся найти больше пяти-шести. Вы же хотите клиентов с совершенно определенными склонностями…
     - Не забывайте, что продаем мы женщин, а не мужчин. Наши клиенты имеют право любить женщин. Зачем лишать себя хорошей компании. Пусть будет, как вы говорите, человек пять-шесть почитателей содомского греха. Разбавьте их теми, кто умеет наслаждаться зрелищем обнаженной женской плоти, добавьте к ним двух-трех истинных распутников, вроде меня, которым дорог вид молодой беременной рабыни – и считайте, что мы готовы к торгам.
     - А что вы скажете, если среди публики будут женщины?
     - Вы читаете мои мысли!
     - В самом деле?
     - Что может быть более возбуждающим для истинного мужчины, чем созерцание женщины, покупающей женщину! Обязательно зовите дам! Дамы помогут нам поднять цены. Таким образом, осталось два вопроса: где и когда.
     - Вы хотите, чтобы я сам назначил время и место? Что ж, давайте прикинем вместе. Мою московскую обитель вот уже месяц как оккупировала жена с новой подругой. Мне бы не хотелось им мешать…
     - Вот уж не догадывался, что вы настолько потакаете графине!
     - Иногда приходится идти на определенные уступки перед тем, кому обязан если не счастливой жизнью, то во всяком случае титулом.
     - Н-да, действительно, вы правы. Опять какая-нибудь провинциалка, как в прошлый раз.
     - Отнюдь, наши вкусы и пристрастия с возрастом, видите ли, претерпевают кардинальные изменения. Пока я наслаждался заслуженным одиночеством в Бате, моя благоверная познакомилась с француженкой, балериной из кордебалета Большого. Как вам это понравится?
     - Отчего же не попробовать с балериной! Балерины не нравились бы мне лишь в том случае, ежели бы я был каннибалом. А поскольку я таковым до сих пор не являюсь, худоба, присущая представительницам этой профессии представляется мне вполне желанной. Отсутствие груди компенсируется у них силой ног и твердостью мышц. Балерин одно удовольствие пороть, если как следует растянуть их на топчане и подобрать розги потоньше.
     - Вероятно, так оно и есть. Признаю, что у вас на этот счет опыта побольше моего. Однако факт остается фактом: Москва для меня закрыта на неопределенное время.
     - А вы уверены, дорогой граф, что балерина – не предлог отдалить вас? Иногда жены способны обманывать мужей под самыми что ни на есть глупыми предлогами.
     - Не будьте и вы столь наивны, друг мой! Неужто вы думаете, я спал бы спокойно и говорил с вами сейчас в таком тоне, если бы кое-кто из челяди не доносил мне ежечасно обо всем, что творится в нашем доме? Поверьте, изменчивость увлечений графини достаточно постоянна.
     - Вам не откажешь в иронии. Однако же что из всего этого следует?
     - А следует из всего этого то, что наилучшим местом для проведения желаемого вами аукциона я бы назначил вверенные моему попечительству государем казармы, что на Госпитальной площади.
     - Изволите шутить?
     - Напротив, я впервые говорю серьезно. Почему вас смущает мой выбор? Вы разве бывали в тех краях?
     - Нет, но…
     - Тогда поверьте мне на слово: если заботиться о конспирации, лучшего места во всей Москве не сыщите. Комендантом там верный мне человек, некто Воропаев, генеральского, между прочим, чина. В свое время я оказал ему несколько услуг приватного характера, и с тех пор он в неоплатном долгу передо мной. Молчун по натуре, он, вот увидите, не задаст ни единого лишнего вопроса.
     - Ну, предположим, помещение нам предоставят без проволочек. Но ведь это же казармы!
     - Госпиталь тем и хорош, что там бывают люди самые разные. Причем бывают не всюду, а лишь там, куда им дозволен доступ. При этом, что касается данного заведения, там наличествует подземный этаж, эдакий цивилизованный подвал, более смахивающий на средневековые крепостные казематы. Буду откровенным до конца: в прошлую весну я имел удовольствие испытать их гостеприимство и хочу вам доложить, остался весьма доволен проведенным временем. Ни одна живая душа снаружи не услышит, что бы там ни происходило.
     - Хотел бы я знать, для чего служит этот подземный этаж под кровом госпиталя в мирное время!
     - Не догадываетесь? Скажем так: для решения щекотливых вопросов государственной важности.
     - То есть царю о нем известно.
     - Ровно столько, сколько надлежит знать государю. Тому же Воропаеву известно больше. Мне – почти все. Так вы согласны?
     - Признаться, любопытство в связи с тем, о чем вы изволите рассказывать, одерживает верх над моей склонностью к осторожности, и я, пожалуй, готов согласиться на ваше неожиданное предложение. Как вы полагаете, как скоро возможно организовать нашу затею?
     - Дайте мне два дня, от силы – три. Потерпите?
     - Да вы сама скромность, граф! Я не рассчитывал, что вам удастся управиться быстрее, чем недели за полторы. Выходит, при всей вашей внешней отстраненности от интересующих всех нас предметов определенные вещи у вас всегда наготове. Почему вы смеетесь?
     - Я рад, что мне удалось вас хоть чем-нибудь удивить.
     - Не то слово! А вот вас, сдается мне, удивить нельзя ничем. Что вы скажете, к примеру, об этой юной рабыне, на чьем широком крупе так удобно лежат ваши ноги?
     - Наша занимательная беседа отвлекла меня, и я не обратил на нее внимания. Эй, посмотри-ка на меня! А что, вполне недурна. Сдается мне, я где-то видел ее раньше. Ваше недавнее приобретение?
     - С зимы. Скоро полгода, как я воспитываю ее в духе столь любимой вами Англии. У девочки неплохие задатки, однако, непостоянство делает ее малопривлекательной: сегодня она послушна и услужлива, а завтра, глядишь, своенравна и упряма.
     - Вы не находите в этой смене настроений ничего для себя интересного? Быть может, я несведущ в подобных вещах так, как вы, но, на мой непросвещенный взгляд, своенравие рабыни есть признак ее желания быть наказанной, не более того.
     - Иногда я склонен с вами согласиться. В своенравной беспомощности трудно усмотреть иное, нежели назойливое домогательство кнута. Между прочим, верите ли, в свои восемнадцать она не познала ни одного мужчины.
     - Девственница?! У вас?!
     - Этого я не говорил. Наперсница ее прежнего хозяина позаботилась о том, чтобы тот с треском проиграл «залог преданности», и тем самым содействовала ее приобретению мною.
     - Догадываюсь, о ком вы.
     - Все догадки держите при себе.
     - А к чему вы, собственно, завели о ней разговор? Ягодицы у нее и впрямь весьма удобные, но, сдается мне, вы вовсе не горите желанием от нее избавляться в чью бы то ни было пользу, тем более в мою. По крайней мере, в обозримом будущем. Разве не так?
     - Считайте, я просто хотел с вами обсудить этот нелишний предмет мебели.
     - О, ей Богу, нелишний! Продержав ноги на этом живом пуфике, я чувствую себя прекрасно отдохнувшим. Теперь меня беспокоит только наше предприятие. Если не возражаете, я сложу с себя полномочия ценителя мебели и отправлюсь восвояси принимать меры по его скорейшему осуществлению. Завтра я снова загляну к вам после полудня, чтобы сообщить о ходе подготовки. Заодно было бы неплохо лишний раз обсудить с вами финансовую сторону. А то сегодня уже довольно поздно, и у меня от вашего замечательного вина слипаются глаза.
     - Надеюсь, это не повод уйти?
     - Напротив, это вкусный повод вернуться! Итак, до скорого, мой дорогой!
     - До завтра, граф! Мой нижайшей поклон балерине!
     - Боюсь, супруга неправильно его расценит и начнет ревновать…
     - В таком разе, кланяйтесь жене.
     - Благодарю за повод напомнить ей о себе!
     - Слуга проводит вас.
     - Право, это излишне. Мне давно известны все ваши тайные ходы. Хотя и не настолько, чтобы вместо подъезда оказаться в гареме. Так значит завтра, между двенадцатью и двумя.
     - Буду ждать вас с добрыми вестями.
     Мимо опущенного в пол лица Ольги прошли чьи-то ноги, а скрип двери возвестил о том, что теперь они остались в комнате вдвоем.
     

[Willy37]

С молотка
     
     
     Не поняв почти ничего из того, о чем говорилось в тот вечер, Ольга вместе с тем прониклась соблазнительным ощущением причастности к чужой тайне. На следующий день, однако, предполагаемая встреча прошла без ее участия. Тем радостнее сделалось ей, когда еще через день Генриетта самолично объявила ей после завтрака, чтобы она привела себя в надлежащий порядок и ждала дальнейших распоряжений, которые могли последовать в любую минуту.
     Ольга почему-то сразу поняла, что ее намерены взять на аукцион.
     За те месяцы, что она провела в засыпанном снегом именье Владислава, ее ни разу не вывозили в город. Другие рабыни, правда, немногие, но те, с которыми она постепенно сошлась, иногда внезапно исчезали, а когда так же внезапно объявлялись вновь, по ночам украдкой рассказывали ей, где им пришлось побывать. По большей части их препровождали на закрытые для посторонних soiree 4, где собирались безымянные члены Ордена, и где девушки исполняли любые поручаемые им роли. Ольга привыкла к их исчезновениям и к тому, что ее саму прихоти Господина необъяснимо обходят стороной. Оттого-то столь странным и выглядело поведение Генриетты, решившей зачем-то заранее предупредить ее о готовящемся отъезде.
     Снег вокруг дома давно стаял, превратившись сперва в лужи грязи, а затем в радующую взоры весеннюю травку. По словам Господина, Ольге минуло восемнадцать, хотя сама она потеряла счет времени и, сколько ни напрягала память, не могла вспомнить дня своего рождения. Внешне она изменилась не меньше, чем душой, очерствевшей и привыкшей к надругательствам. Теперь в ней уже никто из старых знакомых не узнал бы ту робкую, бледную девушку с соломенной челкой, какой она вышла почти год назад из отчего дома в далеком Петербурге на набережную Фонтанки, чтобы оказаться втянутой в тлетворный водоворот событий, превративших ее в безвольную рабыню. Вероятно, если судить по отражению в редких зеркалах, сильнее всего изменился ее взгляд, сделавшийся притворно настороженным и вместе с тем томным.
     Встретившись с ним в один далеко не прекрасный день, Ольга оторопела и не сразу поняла, что ее так смутило. Из зеркала на нее в упор смотрела почти взрослая женщина с красивым лицом, которое можно было бы назвать милым, если бы не заострившая его правильные черты худоба и натянутая улыбка на обветренных губах. У отраженья были неуместно гордо расправленные плечи, сильные, тонкие руки и дерзко обнаженные, налитые груди с твердыми пальчиками упругих сосков. Те самые груди, что стали косвенной причиной ее быстрого и безоглядного падения. Разве что еще более полные и желанные, нежели те, что запечатлел на листе бумаги карандаш до сих пор неведомого художника.
     Сейчас, собираясь в дорогу, Ольга снова получила возможность, как следует, рассмотреть свое холодное отражение. Как всегда, голая, она сидела перед зеркалом на деревянном стуле и расчесывала волосы единственным, что принадлежало только ей – красивым черепаховым гребнем, однажды подаренным ей Елисаветой Ивановной. Остальных вещей она лишилась сразу же по прибытию в имение Владислава. Да и была ли в полном смысле ее собственностью та одежда, которую она получила от князя Пожарского накануне скоропалительного отъезда, и небольшой  пакетик, заботливо собранный Евгенией, внучкой Ипполита Леонидовича? То платье, в котором она была увезена Татьяной Францевной, однажды снятое в доме Плотвина, так, вероятно, и осталось лежать где-то там немым доказательством ее прерванного болезнью присутствия.
     Как ни странно, пережитое за этот страшный год вспоминалось ей с той легкой грустью, которая невольно охватывает нас при мысли о невозможности обратить все вспять и вернуться назад, в полюбившееся нам чем-то прошлое. Ольге нечего было любить, напротив, она подспудно торопила время, предвкушая неминуемый конец мытарствам, и все же на какой-то короткий миг общество Плотвина, Татьяны Францевны и Софи не показалось ей таким отвратительным, каким она помнила его своим опороченным телом. Быть может, все из-за того, что тогда еще не произошла ее встреча с Елисаветой Ивановной и поруганная плоть не была единым целым с разбившимся впоследствии сердцем. Теперь же рана души томила ее куда сильнее и неотвязнее, чем сознание невозможности вновь оказаться предоставленной самой себе.
     - Что ты копаешься! – прямо с порога начала Генриетта, входя в комнату. – Вот я тебе тут платье принесла, хотя ты его и не заслуживаешь. Благодари господина своего, кланяйся ему в ножки за оказанное доверие и не вздумай заноситься!
     Ольга молча наблюдала, как женщина бросает на стоявший поодаль диван вишневую атласную ткань и со стуком ставит на пол изящные лакированные туфельки на ремешках. Ничего больше ей, по всей видимости, не полагалось.
     Разговор этот происходил в специально отведенной для прихорашивания комнате. Через нее в свое время проходили все рабыни, которым выпадала честь (или несчастие) быть избранной Господином для той или иной роли, будь то его баня, опочивальня, или, как сейчас, поездка неведомо куда. Кроме дивана и туалетного столика с высоким зеркалом, за которым расчесывалась Ольга, в комнате был предусмотрен комод с множеством отделений, хранивших все – от булавок, заколок и полотенец до шиньонов и накладных воротничков, - что могло понадобиться девушке, чугунная ванная с гибким душем для промывания интимных мест, гладильная доска с прожженной в нескольких местах подбивкой и старенькая кирпичная печка, служившая одновременно и плитой для сушки одежды или разогрева утюга, и единственным источником тепла. Несмотря на стоявшее за окнами лето, сегодня печку снова раскочегарили, и Ольга не спешила одеваться, чтобы не вспотеть и не испортить свежий наряд. Слова Генриетты насчет необходимости благодарить Господина она, с молчаливым согласием, пропустила мимо ушей и только посмотрела на надзирательницу отраженным в зеркале взглядом исподлобья. Все то же серое, почти лишенное складок платье, все те же стянутые в пучок на затылке волосы. Вот бы бросить ее спиной на гладильную доску, разодрать эту неприступную кольчугу да растрепать тугой узел в мелкие патлы! Вот бы огреть ее как следует плеткой по животу да по грудям, если таковые у нее имеются, а в придачу запечатлеть утюгом клеймо на дрожащих ягодицах! Правда, Ольга, сколько ни пыталась, не могла представить себе надзирательницу голой, а когда ей казалось, что представляет, видение исчезало, оставляя после себя мерзкое ощущение чего-то скользкого и раздавленного.
     Платье приятно щекотало отвыкшее от одежды тело. Из-за отсутствия нижнего белья оно только усиливало сознание своей обнаженности. Ольга неторопливо обулась. Туфли оказались на удивление впору.
     Выпрямившись, Ольга осмотрела себя в зеркале и обменялась взглядом с надзирательницей. Она не знала, что ей делать дальше, а спрашивать о подобных вещах, здесь было не принято.
     Смерив девушку придирчивым взглядом, Генриетта неопределенно покачала головой, словно не была до конца уверена в том, понравится ли теперь рабыня своему хозяину, и сделала знак следовать за собой.
     Они пошли по сумрачным даже днем коридорам. Ольгу не покидало ощущение, что она прощается с именьем. Подтверждений тому никаких не было да и быть не могло, однако внутреннее чувство подсказывало ей, что сегодня в ее жизни что-то должно измениться.
     На улице, в том самом месте, где когда-то она морозной зимней ночью вышла из запорошенных снегом саней, их ждал сразу показавшийся Ольге знакомым экипаж темно-малинового цвета с наглухо закрытыми дверцами и зашториваемыми изнутри окошками. На высоких козлах сидел долговязый кучер в не по-летнему черном плаще и строгом английском котелке. Его мутный взгляд, лениво скользнувший по лицу и груди Ольги, свидетельствовал о том, что она ему совершенно безразлична.
     Генриетта сама распахнула перед девушкой дверцу. Экипаж был пуст. Однако внутри жила приятная прохлада, и Ольга не без удовольствия юркнула на обитое шелком заднее сиденье.
     Генриетта щелкнула снаружи собачкой замка, и экипаж как по сигналу закачался дорожкой парка.
     Чего Ольга никак не ожидала, так это остаться одной. Она попробовала открыть дверцы с обеих сторон, но те были предусмотрительно заперты. Стало ясно, почему никто ее не охраняет: за ней приехала клетка на колесах. Удобная, просторная, прохладная, но клетка. Неужели она посмела рассчитывать на иное?
     Занавески на окошках не отдергивались: они были пришиты к рамам.
     Ольга стала смотреть на изломанные тени проплывающих мимо деревьев.
     Свет и воздух проникали внутрь сквозь проделанные в потолке многочисленные отверстия, в которые едва пролезал мизинец девушки. При взгляде через них небо казалось белым маревом.
     Долгое время путь тянулся под мерное поскрипывание колес. Ольга даже осмелилась сбросить туфли и поджать под себя ноги. Лежать на сиденье было неудобно в силу его узости, но девушка нашла полусидячую позу и, прислонившись к спинке, расслабилась настолько, что закрыла глаза и почти задремала.
     Открыла глаза она, как ей показалось, потому, что экипаж сильно тряхнуло, однако виной тому, вероятно, были шум и оживление за окнами.
     Экипаж катил по городу.
     Мимо пробренчал трамвай. Ольге этот знакомый звук из детства согрел душу. Хотя отец и настойчиво возражал, они с братом иногда убегали из дома и катались вдоль по Невскому. Уж не домой ли ее везут?
     От этой наивной мысли Ольга рассмеялась и почувствовала катящиеся по щекам слезы. Детство кончилось, когда родители пустили к себе в дом непрошеных постояльцев. Или даже еще раньше, когда она самостоятельно отправилась неизвестно зачем в «Белую лилию».
     Теперь, спустя всего год, она – взрослая женщина, которую везут по Москве на торги, где с молотка будут продавать беременных рабынь. Неужели так сложно запомнить? И если она едет одна, значит так надо. Она знает, кому. Она знает многое, слишком многое и только делает вид, будто может ускользнуть от этой действительности в мир детских воспоминаний.
     Ольга села и торопливо надела туфли. На всякий случай. Проделала она это как раз вовремя, потому что задвинутое ставнем и незаметное до сих пор маленькое окошко впереди приоткрылось, и внутрь экипажа заглянуло равнодушное лицо кучера. Два больших, чуть навыкате глаза покружили черными зрачками, и девушке показалось, что кучер одобрительно кивнул. Ставень вернулся на место.
     Кто этот человек? Кому он служит? В первый раз – Ольга помнила это теперь наверняка – он вез ее из дома на Фонтанке в загородную обитель Плотвина. Тогда рядом с ней сидели Софи и Татьяна Францевна. Сегодня она была одна, а дорога пролегала через Москву. Как он здесь оказался? Зачем? Неужели у Господина не нашлось своего извозчика? Или тут какая-то иная причина, невнятная ей и не требующая объяснений?
     Прошло еще не меньше получаса, прежде чем экипаж остановился. Ольга ждала, что сейчас распахнуться дверцы, и она увидит окладистую бородку Владислава. Но время шло, а никто за ней не приходил. Ей даже захотелось постучать в окошко кучера, однако она побоялась.
     Так Ольга и сидела, выпрямив спину, положив руки на сомкнутые колени и глядя в одну точку впереди себя, когда собачка наружного замка щелкнула, и в приоткрывшуюся дверцу пахнуло теплом и пылью.
     Незнакомый мужчина в форме офицера не без любопытства смотрел на нее и ничего не говорил. Ольга не нашла ничего лучше, как потупиться и сносить этот осмотр, глядя себе под ноги. Неизвестность пугала ее.
     Достаточно насмотревшись на юную гостью, офицер ловко забрался в экипаж и сел напротив Ольги. В руках у него появился кожаный ошейник с длинным поводком-цепочкой. Ольга послушно подалась вперед и смотрела в сторону все то время, пока умелые пальцы застегивали у нее на шее пряжку замка. Мысленно она молилась лишь о том, чтобы ее не заставили ползти в таком красивом платье на четвереньках. Все остальное представлялось ей в порядке вещей.
     Покорная поводку, Ольга следом за офицером вышла из экипажа и оказалась стоящей перед парадным входом в трехэтажное серое здание, которое, как она догадалась, и было казармой.
     Не оглядываясь, офицер повел девушку по ступеням к гостеприимно распахнутым дверям, возле которых дежурили два залихватского вида казака с саблями наизготовку. На Ольгу они обратили гораздо меньше внимания, нежели на ее провожатого, которому дружно отдали честь.
     На пороге офицер замешкался и негромко проговорил, будто ни к кому не обращаясь:
     - Надумаешь бежать – изрубят на кусочки…
     Бежать Ольга не собиралась, даже если бы в руках казаков были нежные ландыши. Почему всем кажется, будто она постоянно замышляет побег? Почему никто не удосужится понять, что она давно смирилась со своим положением и мечтает разве что об одной-единственной вещи – попасть в руки своей возлюбленной Госпожи? Быть может, тогда она и начнет время от времени ослушиваться приказов, да и то лишь затем, чтобы обратить на себя внимание и пробудить справедливый гнев. А до тех пор у нее воли не больше, чем в кроваво-алом ковре, разложенном на мраморной лестнице, по которой они сейчас спускаются в подвал.
     Сверху до слуха Ольги доносились голоса и шарканье шагов. Вероятно, госпиталь жил своей жизнью, не подозревая о том, что творится у него в недрах.
     <В этом месте часть рукописи зачеркнута>
     - Наконец-то вы ее привели, - сказал Владислав, принимая из рук офицера звенья Ольгиного поводка. – Благодарю, любезный. До поры до времени можете быть свободны.

[Willy37]

Офицер козырнул и круто развернулся на каблуках.
     Они встретились в начале длинного коридора, другой конец которого упирался в распахнутые двери, за которыми фланировала публика. В коридоре стояло несколько группок мужчин, куривших и приглушенно переговаривавшихся. В одном из них Ольга, не без трепета, узнала того самого господина, ногам которого ее спина несколько дней назад служила удобной подставкой на протяжении всего разговора о предстоящем аукционе.
     При их приближении господин этот отвлекся от разговора и, всплеснув руками, зашагал им навстречу.
     - Ну, теперь, кажется, все в сборе! Что за прелестная у вас спутница, мой друг! – Он как будто не замечал поводка. – Не хотите нас познакомить?
     - Я полагал, вы помните ее, - искренне удивился Владислав. – Правда, в тот раз вы видели ее со спины.
     Господин осекся и присмотрелся к Ольге более внимательно. У него было умное, несколько обрюзгшее лицо усталого интеллигента, какое встречается у честного преподавателя гимназии или уездного врача. Хорошего покроя английский костюм не соответствовал его облику и казался снятым с чужого плеча. Вероятно, он, наконец, узнал Ольгу, потому что взгляд его близко посаженных глаз переменился и перестал выражать что-либо, кроме вежливого безразличия.
     - Позволите начинать? – осведомился он.
     - Если вы считаете, что все в сборе, Андрей Игнатьевич, отчего же нет? Мне бы не хотелось потерять тех дисциплинированных клиентов, кто уже приехал и по моим часам ждет начала лишнюю четверть часа.
     - Смею вас уверить, мы никого не потеряем.
     - Вот и славно. Давайте же приступать.
     Ольга ощутила сладкое замирание сердца, когда ее, позвякивающую цепочкой, ввели в просторный зал, и взгляды всех присутствующих с большим или меньшим пристрастием скользнули по ней. Мужчины встречали Владислава вежливыми кивками, дамы – улыбками и редкими реверансами. Создавалось впечатление, что здесь собралась ровня, и никому не досуг заниматься церемониями.
     К своему изумлению, Ольга вскоре заметила, что таких, как она, здесь несколько: три или четыре девушки в скромных, почти наглухо закрытых платьях ходили следом за своими спутниками, ведомые за длинные поводки.
     В одной из них, которую за такую же, как у нее, цепочку, влекла по залу пожилая женщина, Ольга признала Оксану. С момента их последней встречи у князя Пожарского та почти нисколько не изменилась. Девушки, не сговариваясь, сделали вид, будто не видят друг друга. Иное поведение могло быть воспринято как неуважение к правилам Ордена. Оксана отпустила волосы, и теперь на ее спине лежала красивая черная коса, спускавшаяся ниже пояса.
     Присматриваясь к прочим дамам, Ольга обнаружила, что некоторых из них сопровождают и покорного вида юноши. Сопровождали юноши и нескольких господ, исходивших терпкими ароматами почти что дамских духов. Вероятно, подумала она, памятуя о разговоре Андрея Игнатьевича и ее Господина, это и есть те самые особы, которые пожаловали сюда в надежде прикупить рабыню с отпрыском мужского рода во чреве.
     Несколько выделялся из общей массы гостей угрюмый господин диковатого вида, с коротко стрижеными волосами и по-татарски широкими скулами.
     Двери в коридор захлопнулись и почти сразу же открылись другие, в дальнем углу, охраняемые двумя бронзовыми подсвечниками в человеческий рост. Гости, не сговариваясь, подались к ним, хотя проем оставался пустым, точнее, его закрывал темно-синий полог.
     На небольшом отдалении от образовавшегося прохода возвышался приземистый помост из свежеструганных досок. Ольга заметила его лишь сейчас, когда следом за Господином протолкалась в первый ряд и остановилась, зажатая по бокам безмолвными юношами.
     Между тем от собравшихся подпрыгивающей походкой отделился неопределенного возраста щеголь в нарочито клетчатом сюртуке. Вероятно, в действительности, лет ему было немало, а странные прыжки должны были свидетельствовать о его легкости. Как бы то ни было, щеголь вспорхнул на помост и обратился оттуда со следующей речью:
     - Досточтимые дамы и господа! Раз уж сегодня мне выпала честь быть распорядителем на нашем удивительном аукционе, я не премину воспользоваться ею и предложу всем вам первым делом сделать один шаг назад. Да, вот именно так, замечательно! А теперь еще один. Как вы можете сами заметить, чем шире образуемый вами круг, тем больше вас может в нем находиться. Если вы отступите еще на полшага, в первом ряду окажутся все. Да, вот так, достаточно, спасибо! Теперь, я надеюсь, всем все видно одинаково хорошо.
     - Предлагаю сопровождающим нас слугам выйти вперед и сесть на пол, - послышался чей-то низкий голос. – Тогда мы сможем поместиться еще теснее.
     Владислав подтолкнул Ольгу вперед. Следуя примеру остальных, она опустилась на пол у ног Господина, и машинально расправила подол платья. Скакавший по помосту щеголь казался теперь обрезанным по колени.
     - Сегодня вы станете очевидцами незабываемого зрелища. На ваш суд будут представлены замечательные образчики зрелого материнства, самые чувственные, самые прекрасные и, разумеется, самые обнаженные. Более того, все представленные экспонаты можно будет купить за наличные деньги и дальше использовать по собственному желанию. Не думаю, что кто-нибудь откажет себе в подобном удовольствии. Как бы мне хотелось оказаться среди вас и принять участие в торгах! Увы, сегодня мне уготована иная участь: я буду помогать вам расставаться с наличностью и приобретать такие блага, о которых многие гораздо более титулованные особы могут разве что мечтать.
     Последняя его фраза вызвала ропоток негодования в зале: похоже, собравшиеся причисляли себя к высшему слою общества и упоминание иных, пусть даже менее «счастливых» конкурентов, заставило их возмущенно перешептываться. Кроме того, известие о необходимости расплачиваться за живой товар живыми деньгами кое для кого оказалась неожиданной.
     - Судари и сударыни, - невозмутимо продолжал оратор. – Я вижу, чувства ваши уже в смятении, вы возбуждены. Позвольте призвать вас сохранять спокойствие. Не-то что же произойдет с вами, когда здесь появится первая претендентка на ваше внимание? – Он загадочно покосился в сторону синего занавеса. – Пока же я позволю себе еще одну вольность и напомню правила проведения аукциона. Итак, сегодня мы разыгрываем не просто рабынь, а беременных женщин. Восемь женщин. Предварительная врачебная экспертиза установила, что у всех у них должны появиться на свет наследники, то есть мальчики. Таким образом, дамы и господа, по цене одной рабыни сегодня вы сможете приобрести сразу двух рабов. Роды ожидаются не раньше чем через месяц и не позднее, чем через три. Все матери находятся в полном здравии, в чем вы с минуты на минуту сможете убедиться сами. Устроители аукциона попросили меня заранее уведомить вас о том, что в случае рождения не мальчика, а девочки, готовы рассмотреть возможность приобретения новорожденной обратно. То есть выкупа на приемлемых для вас условиях. Размер этого выкупа, однако, не может превышать половины затраченной вами на приобретение рабыни суммы. Сумма эта будет зафиксирована в сопровождающих сделку гербовых бумагах. В торгах могут принимать участие только те из вас, кто внес задаток в размере двадцати рублей, которые вам зачтутся в стоимость покупки. Позвольте поинтересоваться, есть ли среди вас такие, кто задатка не внес?
     Ольга подумала было поднять руку, но вовремя спохватилась. Ее присутствие здесь было вообще не в счет. Сидевший слева от нее юноша не сориентировался, поднял руку и был осмеян. Стоявшая позади него средних лет дама громко щелкнула его по макушке сложенным веером, чем спровоцировала новый приступ веселья у тех, кто это заметил. Ольга боялась даже подумать о том, что ожидало теперь рассеянного юношу по прибытию домой.
     - Как и следовало предполагать, участвовать в торгах намерены все присутствующие. Похвальное единство, судари и сударыни, весьма похвальное! В таком случае, напоминаю, что отправная цена за каждую из рабынь равна ста рублям. До пятисот рублей повышение ставки идет на пятьдесят рублей. Свыше пятисот – на сто. Тот, чью ставку не перебьют до счета три, оказывается обладателем выставленного лота и должен незамедлительно оплатить покупку. Как я уже сообщал, принимается только наличность.
     - А векселя? – крикнули из публики.
     Ведущий поискал кого-то глазами, нашел, кивнул и объявил:
     - Векселя тоже.
     Это сообщение было встречено жидкими аплодисментами.
     - Напоминаю также, что любые попытки притронутся к рабыне во время аукциона запрещены и будут строго пресекаться вплоть до удаления провинившегося из зала.
     - Трогать нельзя только рукой? – прозвучал все тот же насмешливый голос. – А ежели дотянуться плеткой?
     - Как мне сообщили накануне, - состроумничал щеголь, - у всех без исключения рабынь имеются уши, и если вам захочется что-нибудь эдакое рассмотреть получше, вы вполне можете выразить свое желание обращенными к ней словами.
     - Не пора ли все-таки начинать? – прервал его Владислав, и Ольга почувствовала, как натянулся на ее шее поводок. – У нас не так уж много времени, а хотелось бы покончить за раз со всеми.
     - Как изволите, - стушевался говорун. – Давайте же начнем. Замечательно! Нам всем не терпится увидеть первую из наших пузатых красавиц. Введите номер один!
     Обращение это относилось к тому, кто до сих пор скрывался за темно-синей портьерой. Ближайшая к ней сторона помоста была снабжена ступенями, по которым уже поднималась довольно примечательная пара.
     Впереди шел кудрявый бородач гигантского роста. Рукава его красной косоворотки были засучены по локти, черные шаровары заправлены в поскрипывающие сапоги – ни дать ни взять русский богатырь. Ольга невольно вспомнила, как в Петербурге ее привозили за покупками в Гостиный Двор, где их встретил точно такой же продавец, только в переднике, делавшем его похожим на кузнеца. Почему ей в последнее время кажется, будто на свете остались лишь схожие друг с другом типы? Кстати, то оказался ее последний день в Петербурге.
     Следом за бородачом, ссутулившись под длинным, волочащимся по полу плащом, брела женщина в маске. Маска узкой полоской закрывала ее глаза, привлекая внимание к чуть вздернутому маленькому носу и полным, вероятно, специально по такому случаю подкрашенным губам. Светлые волосы незнакомки были собраны на затылке в узел.
     Ольга заметила, что гиганта и его пленницу ничто не связывает – ни поводок, ни цепь, ни веревка. И не мудрено – попробовала бы женщина помыслить побег! Такие ручищи, как у этого бородача, вмиг скрутили бы ее и заставили пожалеть о робкой надежде. Ведь даже ее собственные ошейник и поводок – не более чем красноречивое напоминание для нее самой и для окружающих о том, что она есть принадлежность своего хозяина.
     Женщина в маске остановилась в центре платформы, и бородач одним рывком избавил ее от плаща. Как и следовало ожидать, женщина оказалась совершенно голой, с непомерно большим животом и полными, налитыми грудями с темными кружками сосков. В зале раздались довольные восклицания.
     Ольге показалось, что она узнает свою знакомую Любаву, однако у той была менее пышная грудь и, насколько помнила Ольга, более темные, почти черные волосы в паху.
     Лишь только плащ соскользнул с плеч рабыни, над толпой стали взлетать руки, а щеголь уже отсчитывал:
     - Сто тридцать, сто сорок, сто… сто семьдесят… кто больше, господа? Дама справа от меня! Спасибо! Сто восемьдесят! Есть еще желающие? Сто девяносто…
     Цена быстро приблизилась к пятистам рублям. Кто-то попросил, чтобы с рабыни сняли маску. Эта просьба была отклонена. Одна из дам вслух заметила, что живот женщины слишком округл, чтобы заключать в себе потомство мужского полу. Ей возразил присутствовавший здесь же доктор, пояснивший, что сия закономерность есть лишь народное предубеждение, никоим образом не подтвержденное здравой наукой. Важно, добавил он, обращать внимание не на форму как таковую, а на пропорции живота относительно остального тела. Пропорции же популярная наука разделяет на «яблоко» и «грушу». В данном случае означенный индивид представляет собой ярко выраженную «грушу» с нахождением плода в нижней части утробы. Следовательно, появление девочки маловероятно.
     Ольга между тем наблюдала за продаваемой рабыней и старалась вообразить себе, что та испытывает, стоя перед алчной толпой в одной маске. Сама она не раз представляла себя в подобной роли, о чем в свое время имела неосторожность оставить запись в интимном дневнике, который впоследствии стал достоянием ее первых хозяев. Где-то он теперь? Может быть, лежит в личном архиве Плотвина, а быть может, ходит по чужим рукам или даже издан отдельным тиражом как пример того, до каких фантазий способно снизойти сознание юной девы в поисках выхода неудовлетворенного желания.
     Сейчас ее пронзила мысль о том, что описываемые в дневнике сцены оказались пророческим предвидением ее собственной судьбы. Не зная, чего хочет, она возжелала обратиться в игрушку чужой воли – и стала ею…
     Вот только предел ли это?
     Первая рабыня была продана через десять минут топтания на помосте за семьсот пятьдесят рублей той самой даме, которая ставила под сомнение содержимое ее живота. По-видимому, любопытство оказалось сильнее прочих доводов. Бородач снова накинул на женщину плащ, но не увел обратно за полог, а посадил на цепь сбоку от помоста, чтобы все по-прежнему могли ее лицезреть. Ключ от замка он передал щеголю, который в свою очередь обменял его у покупательницы на пачку новеньких банкнот.
     За первой женщиной последовала вторая, за второй – третья. Всех их выводил бородатый великан, всех обнажал, все они слушали расхваливания собственных прелестей из уст говорливого щеголя, все ждали, когда же стихнут торги и будет объявлен их новый владелец, все покорно тупились в помост и безропотно позволяли застегнуть у себя на запястье конец холодной цепи.
     Четвертой была продана Любава.
    

[Willy37]

  Ольга узнала ее, несмотря на маску. Ей стало, как-то особенно жаль, бывшую подругу. Худенькая от природы, за то время, пока они не виделись, она осунулась еще больше, так что стоило ей повернуться к зрителям спиной, откинув волосы на грудь, и Ольга с болью в сердце уперлась взглядом в острые лопатки и гирлянду позвонков. Как ни странно, публику подобная худоба ничуть не отвадила. С каждой новой рабыней торги разгорались все яростнее, щеголь подпрыгивал все выше, а Владислав за спиной Ольги что-то горячо нашептывал своему соседу: очевидно, Андрею Игнатьевичу.
     Ольга не заметила, как цена Любавы перевалила за тысячу.
     - Послушайте, милостивые господа, - взял паузу ведущий, обращаясь к двум, не желающим уступать друг другу, торгующимся: той же самой даме, что купила первую рабыню, и вспотевшему от напряжения толстяку с лицом взрослого ребенка. – Должен вас предупредить, что по преодолении барьера в тысячу рублей ставка становится равной двумстам. Итак…
     Толстяк сразу накинул четыреста рублей. Дама хмуро дождалась счета «два» и заявила две тысячи.
     - Две двести! – внезапно оживилась та пожилая особа, чей раб столь неловко отличился в начале вечера.
     Толстяк обмяк и потерял интерес к происходящему.
     Любава как будто не понимала, что торги идут за нее. Ольга не могла видеть выражения ее глаз, но по вздрагивающим губам делала вывод, что подруга улыбается. Чему? Мыслям о будущем ребенке? Обретет ли она его? Или в эту томительную минуту ее тешила надежда избавиться из-под гнета нынешнего хозяина и отправиться навстречу неведомому, быть может, еще более горшему, но неведомому…
     На худеньком теле живот Любавы, обтянутый паутиной голубых и розовых вен, торчал колом. В профиль она и правда была похожа на грушу, о которой рассуждал доктор. Ни у кого не могло возникнуть сомнений в том, кем будет ее ребенок. Вероятно, эта определенность и заставляла наиболее развращенные души с такой настойчивостью биться за обладание им.
     Соперница старухи рассеянно махнула рукой.
     - Две четыреста, - истолковал ее жест ведущий и снова стал считать до трех.
     - Немыслимые деньги, - шепнул кто-то слева от Ольги. – Все с ума посходили!
     Названная сумма оказалась окончательной. Многие даже зааплодировали. Победительница, насупив брови и отсчитав положенное количество банкнот, пожелала забрать обеих рабынь и отбыть восвояси. Ей не позволили этого сделать, мягко объяснив, что разъезжаться будут все вместе, когда торги завершаться. Дама попыталась возмутиться, однако ей напомнили о необходимости соблюдать меры конспирации. В конце концов, она сдалась и была вынуждена продолжать созерцать свои новые капиталовложения на почтительном расстоянии.
     Глядя на очередную девушку с тугим, оттянутым вниз животом, Ольга думала: неужели все они жили до сих пор рядом с ней, в поместье Владислава Гляубича, снося боль и унижения, а она даже не догадывалась об их существовании? Насколько же велик должен быть дом, чтобы его обитатели не знали друг о друге? Или насколько заняты собой, своими страхами и переживаниями, чтобы не обращать внимания на то, что происходит под носом? На поверку же получается, что у ее Господина до сих пор было, по крайней мере, два гарема, с одним из которых он сейчас пожелал расстаться. Оставалось лишь строить предположения о том, как он развлекался со своими беременными рабынями и через что этим несчастным пришлось пройти, прежде чем ступить босыми ногами на доски импровизированного помоста. Ольга поежилась при мысли, что наверняка узнает это, если сама в один далеко не прекрасный день забеременеет. Интересно, что она испытает, когда почувствует в себе постороннюю жизнь? Успокоение? Тревогу? Едва ли радость. Едва ли она даже будет знать имя отца. Хотя, почему бы и нет? До сих пор чаша сия каким-то таинственным образом ее миновала. Чаша превратиться в подстилку для многих, бессчетных, безликих, бесчувственных мужчин, охочих до нее, как до одной из представительниц желанной им особи покорных тварей, с которыми известно, что можно и нужно делать. По-настоящему ее до сих пор не познал ни один мужчина. Они видели ее всю, глазами, пальцами, тростями и рукоятками плеток они изучали малейшие уголки ее тела, они вкладывали ей в ладони и уста свои разновеликие и разноформенные детородные органы, в ее присутствии или даже на нее извергали потоки горячего семени, но до сих пор никто так и не подумал сотворить с нею то, что положено творить мужчинам со здоровой голой женщиной. Став более умудренной и опытной, нежели не только большинство ее сверстниц, но и матерей семейств, она осталась девственницей. Как Мария, чей несовершённый грех ее сын искупил на кресте…
     Между тем, торги шли своим чередом, правда, с чуть меньшим энтузиазмом. Сумма, уплаченная за Любаву, будто поостудила всеобщий пыл. Во всяком случае, дороже полутора тысяч никто выкладывать больше не решался. Ольга подметила, что некоторые из собравшихся вообще утратили интерес к происходящему и постепенно отхлынули от помоста, предавшись беседам шепотом и равнодушным взглядам издалека. Упорствовали в своем желании обзавестись беременной игрушкой лишь отдельные индивидуумы, среди которых вновь главенствовал толстяк с детским лицом. Очевидно, он осознал, что может вообще остаться без покупки, и был теперь настолько этой мыслью угнетен, что отчаянно ввязался в борьбу за седьмую невольницу, всякий раз взмахивая над головой незаполненным векселем и доведя цену аж до двух тысяч.
     Рабыня была и в самом деле стоящая. Ольге она показалась скорее девочкой, чем женщиной в полном смысле слова. Лет пятнадцати, среднего роста, с длинными ногами и по-прежнему высокой грудкой, увенчанной розовыми бусинками нежных сосков, с сильно выпяченной назад аккуратной попкой, беззащитно гладким животом и тщательно выбритым лобком. Когда ее заставили расставить ноги, стало видно, что внутренние губки ее промежности длиннее внешних и симпатично торчат наружу двумя расслабленными лепестками. Ольга усилием воли прогнала видение, в котором эти губки были прямо напротив ее лица, и она с наслаждением целовала их, еще сильнее оттягивая зубами.
     Каким же нужно быть слепым и безыскусным циником, чтобы одним махом решить избавиться от такой прелести? Эта девочка могла бы оказать честь любому коллекционеру прекрасного, а нынешний обладатель, не раздумывая, превращал ее в бисер, обильно рассыпаемый перед свиньями. Будь у Ольги деньги, она бы наверняка вступилась за бедняжку…
     Осознав, о чем думает, Ольга в первый момент невольно оторопела. Если бы она действительно хотела спасти эту девочку, с чего бы тогда у нее сейчас так сладко ныло в животе и так безудержно горело лицо? Нет, вовсе не спасать юную невольницу, а владеть ею - вот к чему, изо всех сил, взывало Ольгино естество! Она хотела иметь возможность по собственному желанию одевать и раздевать эту пузатую куколку, ласкать ее длинные ножки, расчесывать густые волосы, целовать мягкие соски, собственноручно брить выпуклый лобок, шлепать маленькие упругие ягодицы, проникать между ними языком, позволять влажному ротику касаться своих стоп и ждать, когда сдерживаемые поцелуи поднимутся до колена, чтобы одним словом пустить губы вспять, к пальцам ног, к пыльному полу.
     У Ольги кружилась голова. Глядя на поворачивающуюся с поднятыми над запрокинутым лицом руками девочку, она внезапно поняла их общего пока Господина: избавиться от подобного наваждения можно, лишь уничтожив его предмет. Владислав продавал рабыню чужим, чтобы никогда больше ее не видеть. Что сделала бы на его месте Ольга? Вопрос. Вопрос праздный. Ничего. Она на своем месте. На том, которое уготовал ей Господин. Господин ли? А кто же тогда, если не он? Судьба? Кто-то давным-давно, в другой жизни, увещевал ее, что с судьбой можно и должно бороться. Было бы ради чего. Ради себя она уже никогда бороться не будет. Плен стал ее вторым домом, нагота – обычной одеждой, унижения – привычным чувством. Раньше ее еще могла бы вдохновить любовь. Любовь к бледной, почти не интересующейся ею женщине, которая, в конце концов, покинула ее, отправившись в безвозвратную поездку в Италию. Надежда? Нет, надежд не осталось. Надежды вредны, как вредна свобода, если после нее опять приходится возвращаться в прежнюю клетку. Раз в клетку попав, лучше в ней и оставаться. А вот ее Господин совершил ошибку. Он допустил ее сюда, позволил ощутить себя если не свободной, то уж, по меньшей мере, одной из собравшегося здесь круга единомышленников, отбросивших понятия общепринятой морали и создавших мораль собственную, новую, смелую, заразную своей избранностью и вседозволенностью. Отныне судьба перестанет быть для нее чем-то данным свыше, застывшим и непоколебимым. Ибо поколеблена сама ее вера. Вера в безвыходность плена и иллюзорность пугливых желаний. Теперь она знает, чего хочет. Более того, она чувствует, что это достижимо. Пусть не сегодня. Пусть не через год. Но желание прокладывает дорогу, и в ее силах ступить на нее, оглядываясь лишь затем, чтобы удостовериться, что прошлое остается позади, а не преследует ее, как преследовало до сих пор.
     - Две тысячи рублей – два! Две тысячи рублей – три! Продана! Извольте ваш вексель, сударь.
     Ненависть, которую в этот миг испытала Ольга по отношению к радостно потирающему ручки потному толстяку, удивила ее саму. Она забыла, что способна на иные чувства, кроме отчаяния и равнодушия. Голая девочка стала осторожно спускаться по ступеням, обеими руками поддерживая тяжелый бурдюк живота. Когда на нее накинули плащ, она укуталась в него, села на корточки и задрожала, спрятав лицо в ладони.
     Наблюдая за ней, Ольга не заметила, как торги закончились. Она видела, что девочка плачет, и сострадала ей, но сострадала по-своему: она во всех красках представляла себе, что сама и есть виновница ее горя. Что не кому-нибудь, а именно ей мерзкий толстяк вручил свой вексель за право обладание таким сокровищем. Или, наоборот, что вексель был подписан ее рукою, и отныне она будет распоряжаться худеньким детским телом и заключенной в нем новой жизнью…
     Поводок резко натянулся.
     - Мы уходим, - сказал голос Господина, обращавшегося не то к ней, не то к кому-то еще. – Такое знаменательное событие требуется, как следует, отметить. Кроме того, я изрядно проголодался. Андрей Игнатьевич, где ваша хваленая ресторация? Мы не припозднились?
     - Никоим образом, друг мой. Все заказано, и нас ждут. Тут недалеко, у Николая Чудотворца на Покровской.
     - Так едемте ж скорее!
     И Ольгу потянули прочь от помоста, на котором только что решилась участь шестнадцати потерянных душ. Она безропотно шла за Господином и не оглядывалась.

  4  Soiree /фр./ - вечеринка

[Willy37]

Месть
     
     
     Сколько Ольга впоследствии ни вспоминала тот вечер, она так и не могла взять в толк, зачем Господину понадобилось брать ее с собой на аукцион. Ни во время его, ни после, когда они сидели в компании совершенно незнакомых ей людей за столом просторного, выдержанного в необычном для Москвы европейском стиле ресторана, она не привлекала ничьего внимания, никому не была представлена и ни с кем не обменялась ни словом. То ли потому, что в ресторане, кроме них, находилось немало народу, то ли в силу иных, менее внятных обстоятельств, однако ни Ольгу, ни двух других присутствующих за трапезой девушек – явно невольниц, судя по узеньким черным ошейникам и потупленным взглядам – не заставили прилюдно унижаться, как то часто бывало в подобных ситуациях.
     Домой, к немалому удивлению Ольги, они отправились уже поздней ночью в роскошном авто с усатым шофером в кожаном шлеме и больших очках. Ольге никогда еще не приходилось ездить подобным образом. Всю дорогу она прижималась щекой к прохладному стеклу, слушала урчание мотора и ощущала под пальцами приятную упругость кожаной обивки. Сквозь окна не было видно ни зги, и только свет фар выхватывал впереди короткий участок дороги. Сидевший рядом Господин курил и тоже делал вид, будто смотрит в окно. На протяжении всего пути он хранил загадочное молчание, и лишь изредка рука его ложилась на оголенное колено Ольги и оставалась там без движения по нескольку минут, чтобы затем так же внезапно отстраниться.
     В ту ночь сюрпризы на этом не закончились.
     Когда авто остановилось, выяснилось, что они прибыли вовсе не в загородное именье Господина, а стоят на обочине проселочной дороги возле, неизвестно какими судьбами оказавшегося здесь, трехэтажного невыразительного дома, у крыльца которого слабо горел один из двух фонарей. Их никто не встречал, однако Владислав, как будто ничего иного и не ожидая, по-хозяйски распахнул обшарпанную дверь и потянул девушку за собой в тускло освещенную прихожую, наполненную затхлыми запахами дешевой ночлежки. В закутке под лестницей сидел сказочного вида старичок в колпаке и что-то читал. Появление полуночных гостей не вызвало на его морщинистом лице ни малейшей эмоции. Он только окинул их подслеповатым взглядом над кружками почти симметрично треснутых очков, равнодушно кивнул и вернулся к прерванному чтению. По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж и оказались в узком коридоре со множеством выходящих в него дверей. Откуда-то до слуха Ольги донеслась музыка: играла одинокая скрипка. Скрипач немилосердно фальшивил, однако никто его не прерывал, и он настойчиво продолжал мучить расстроенный инструмент.
     Господин подвел Ольгу к одной из дверей и, порывшись в кармане, вынул ключ, который сразу же подошел. Ольга меньше всего ожидала, что Владислав вообще заходит в подобные заведения, а тем более – что в его распоряжении постоянно находится ключ от номера. Ибо все двери были снабжены номерами, как в гостинице.
     Введя Ольгу в большую, хотя и единственную комнату, Господин, даже не позволив девушке осмотреться, сразу же принялся ее раздевать. Проделывал он это по-прежнему молча, так что только учащенное дыхание свидетельствовало о переполнявшем его желании. Ольга с сожалением отметила, что из-за нетерпения ему пришлось разорвать на ней платье. Это выглядело тем более излишним, поскольку под платьем ничего не было. Оказавшись голой, Ольга почувствовала себя естественно и по привычке опустилась на колени. Господин ожидал от нее явно не этого. Он ухватил ее правой рукой за ошейник и с силой толкнул на кровать. Упав животом на грязное, пахучее покрывало, Ольга попыталась спрятать лицо в ладонях, однако ей не позволили этого сделать: Господин уже сидел на ней верхом и заламывал обе руки за спину. Ольга расслабилась. Уткнувшись лицом в покрывало, она безропотно позволила связать себе запястья и, вслед за тем, щиколотки. Господин рывком перевернул ее на спину и отошел от кровати. Зажмурившись, подняв бедра и выпятив живот, Ольга поняла, что ее сейчас будут бить. И не ошиблась. Поскольку она не помнила, чтобы видела у Господина плетку, вероятно, та была припрятана и ждала своего часа где-то здесь, в комнате. Первые же удары по натянутой плоти оказались настолько сильны, что Ольга не сразу сообразила, чего от нее хотят: пронзительного крика или превозмогания муки ценой искусанных в кровь губ. Скоро она уже не думала об этом, а просто кричала. Последнее, что пришло ей в голову перед тем, как провалиться в агонию боли, был расплывчатый образ безвестного скрипача, который опускает смычок и с дьявольской улыбкой оглядывается по сторонам, прислушиваясь и принюхиваясь…

*  *  *

[Willy37]

 Проснувшись, она в первый момент подумала, будто все предыдущее ей лишь померещилось: ни боли, ни следов плетки на груди больше не было. Вокруг – все та же комната, наполненная мелким подрагиванием теней, рожденных старенькой керосиновой лампой. За единственным окном, лишенным занавесок, по-прежнему чернела ночь. Рядом с Ольгой, повернувшись к ней спиной, спал Владислав. Она впервые видела своего Господина полностью голым. Окно оставалось закрытым, и для того, чтобы согреться, одеяла не требовалось. Сложенное валиком, оно лежало в изножье постели.
     Ольга пошевельнулась. Она больше не была связана. Внезапная свобода сразу же напомнила о том, что она с самого утра не ходила в уборную. Пошарив под кроватью рукой и не найдя ночного горшка, девушка соскользнула на пол и принялась в легком отчаянии ползать по комнате в поисках надлежащей посудины. Передвигаться на четвереньках было неудобно во всех отношениях, однако она почему-то решила, что таким образом произведет меньше шума. 
     Попытки ее оказались тщетными: ни горшка, ни ведра, ничего, во что можно было бы испражнить ноющий желудок.
     В замочной скважине входной двери Ольга увидела ключ.
     Оглянувшись на кровать, на спящего лицом к стене бледнотелого Господина, она с замирающим сердцем взялась за предательски скрипнувшую ручку. Открывая дверь, она даже не подумала о том, что не позаботилась о собственной одежде. Разорванное платье осталось лежать под ворохом хозяйской одежды. Как была, голая, она выползла в темный коридор и только здесь перешла с четверенек на корточки. Мысли о бегстве не посещали ее со времени жизни в усадьбе Плотвина. Собственно, не думала она о бегстве и сейчас, крадясь вдоль стены и машинально прислушиваясь к шорохам за запертыми дверями. Да, она покинула ложе Господина, не получив на то разрешения, однако свои действия девушка оправдывала тем, что погибнет, если не отыщет в этом Богом забытом доме хоть самый жалкий уголок, где можно насладиться одиночеством и справить столь наболевшую нужду. Что она будет делать потом, вернется ли в комнату или выскользнет каким-либо образом на улицу, в ночь, она пока не ведала.
     Ольга даже не успела испугаться, когда минуемая ею дверь приоткрылась и чья-то рука ухватила ее из темноты за волосы. Решив, что это ее нагнал Господин – о том, как он мог незаметно перебраться из номера в номер, она не подумала, - Ольга покорно подчинилась и была так же за волосы втянута в холодный, наполненный чужими запахами мрак.
     - Это не она, - сказал незнакомый мужской голос и получил такой же резкий и не принимающий возражений ответ:
     - Нет, она самая.
     Вместо разговаривающих Ольга различила лишь два черных силуэта на фоне распахнутого настежь окна. За волосы ее держал кто-то третий.
     - Я не зря выслеживал их от самого госпиталя, - продолжал между тем второй голос. – Ты, Илья, слишком нервничаешь, чтобы рассуждать здраво. Ночью все кошки серы.
     - Здесь слишком темно, - отозвался тот, кого называли Ильей. – Посвети-ка на нее.
     Над волосами Ольги чиркнула спичка.
     - Подними ее на ноги, так ничего не видно!
     Огонь спички слепил глаза. Наконец спичка погасла, и Ольга успела заметить рядом с собой мальчишеское лицо того, кто выудил ее из коридора.
     - Вот видишь, это она, - снова заговорил безымянный голос. – Впрочем, почему бы тебе не расспросить ее самому. Послушай, ты умеешь говорить?
     Ольга не сразу сообразила, что теперь обращаются к ней. И только когда обладатель мальчишеского лица как следует, встряхнул ее, она тихо вымолвила:
     - Да, мой господин…
     Последовала короткая пауза. Собеседники как будто не ожидали услышать то, что услышали.
     - Мы не собираемся причинять тебе вреда, - сказал Илья, и его силуэт поплыл через всю комнату навстречу Ольге. – Мы ищем того, с кем ты провела эту ночь.
     Силуэт приблизился вплотную. Ольга ощутила украдкое прикосновение холодных пальцев к своей левой груди. Пальцы чуть сдавили плоть, не больно, почти ласково, и потерли напрягшийся от сквозняка сосок.
     - Ты ведь приехала сюда с этим поляком, Гляубичем, правда?
     На долю мгновения в душе Ольги вспыхнула борьба между желанием снова быть свободной и долгом рабыни. Как же хочется снова сесть на корточки, чтобы долго-долго не вставать…
     - Я ничего не знаю, мой господин. Нет ли у вас ночного горшка? Иначе я умру. Я не могу больше сдерживаться.
     Она почувствовала, как Илья отпрянул от неожиданности, а волосы снова обрели свободу.
     - Да он сумасшедшую за собой таскает! – воскликнул силуэт у окна. – Нечего с ней тут лясы точить, пора дело делать и проваливать. Скоро уж светать начнет.
     - Сумасшедшая не сумасшедшая, а девка знатная, - подал голос мальчик. Голос его, кстати, слишком походил на женский. – Может, сперва ею займемся? – И маленькая ладонь безошибочно отыскала в темноте Ольгину ягодицу.
     Ольга не выдержала. Она присела на корточки и почти одновременно услышала ударившую в пол горячую струю.
     - Простите, - прошептала она, стыдясь и вместе с тем наслаждаясь. – Я потом все уберу.
     Ответом ей было потрясенное молчание таинственных незнакомцев.
     Когда струя иссякла, Ольга поняла, что это не все и что ее ожидает еще более отчаянный позор. Хорошо, что они почему-то предпочитают темноту и не зажигают света.
     Вторя ее мыслям, чиркнула спичка.
     - Только взгляните, она тут нам нагадить решила! Пропади пропадом эта тварь!
     - Да тише ты! Весь дом перебудишь! Навязалась на мою голову! Прикуси язык!
     - Может мне ей заодно и задницу почистить?
     Пощечина. Мальчик обиженно заскулил, но больше голоса не подавал.
     - Закончит, тащите ее сюда, к окну. Да смотрите, не наступите в дерьмо.
     Теперь, когда ей стало легче, Ольга никак не могла взять в толк, чего этим людям от нее нужно. Не замечая, что ступает босыми ногами по собственной моче, она встала и, больно подталкиваемая в спину, приблизилась к подоконнику. Только здесь ей удалось кое-как разглядеть говорившего. Это был мужчина средних лет, коротко стриженный, с широкими скулами и оттопыренными ушами.
     - Хотя мы пришли сюда вовсе не за тем, чтобы тебе помогать, - сказал он, протягивая руку и беря Ольгу за подбородок, - если ты покажешь нам, где твой хозяин, мы дадим тебе шанс стать свободной.
     Ольга непонимающе хлопала глазами и молчала.
     - Давайте, в конце концов, зажжем свет и поглядим на нее, - предложил мальчик. – Мне не терпится ее приголубить.
     - Какой свет! Ты что, забыла, где мы находимся? Просто чудо, что нас с тобой до сих пор не застукали. Помалкивай лучше!
     Значит, это все-таки не мальчик, подумала Ольга и впервые отважилась задать вопрос:
     - Кто вы?
     - Едва ли наши имена что-нибудь тебе скажут, - заметил скуластый.
     - Мы те, кто не позволяет всяким нахалам глумиться над честью нашей семьи, - добавил подошедший сзади Илья. – Мы мстим и мстим сурово.
     - Мстим, как можем, - поправил его приятель. – Отведи нас к нему.
     Она согласно кивнула.
     События дальнейших трех минут остались в памяти Ольги будто окутанные дымкой сновидений. Вернее, ночного кошмара. По-прежнему не зажигая света, они в кромешной темноте вышли гуськом из комнаты, и пошли по коридору. Правильную дверь Ольге помог найти лучик света от непотушенной керосинки, пробивавшийся через оставленную щель. Она хотела было открыть дверь, но шедший позади нее Илья оттолкнул девушку плечом и вошел первым. Следом за ним торопливо вошли остальные. Настолько торопливо, что все трое оказались в номере, когда послышалось удивленное восклицание Ильи:
     - Где же он…
     В это самое мгновение кто-то широко распахнул дверь снаружи, и Ольга, прижавшаяся к стене коридора, увидела, что на пороге стоит в распахнутом халате ее Господин. То, что в руках он держит двустволку, она поняла лишь тогда, когда один за другим прозвучали два выстрела. Она услышала, как в комнате что-то тяжело упало на пол, и противно завизжала женщина. По коридору к ним уже бежали люди не то с факелами, не то с лампами. Кто-то кричал на Ольгу, кто-то обнимал ее, кому-то вздумалось ее целовать, но в конце концов она была увлечена водоворотом в комнату и здесь увидела два распростертых на ковре бездыханных тела своих недавних спутников. Скуластый лежал на животе, и разорванная в клочья рубаха на его спине дымилась. Второй, вероятно, Илья, очевидно, успел повернуться на выстрел, поскольку лежал на боку, а кровь хлестала у него из развороченного брюха. Та, которую Ольга принимала за мальчика, сидела на корточках у стены и напоминала загнанного в угол мышонка. Теперь она получила долгожданную возможность рассмотреть Ольгу, в чем мать родила, но было непохоже, чтобы ее это по-прежнему возбуждало. Но самое примечательное заключалось в том, что Ольга не узнавала комнату. На стоящей у другой стены кровати сидели две перепуганные женщины и судорожно обнимались. Возникший в поле ее зрения Господин, с загадочной улыбкой поманил Ольгу к себе, а когда она робко подошла, набросил на плечи простыню и шепнул на ухо:
     - Осталось только выяснить, специально ли ты привела их не туда. Или случайно ошиблась номером…
     

[Willy37]

Танец
     
     
     Как бы то ни было и что бы ни думал Господин о ее роли в ночном приключении, чуть ни стоившем ему жизни, в его отношении к Ольге мало что с тех пор изменилось.
     Наутро, на том же авто, что завозило их на постоялый двор, они благополучно добрались до подмосковного имения Гляубича, и Ольга, как и ожидалось, была препровождена обратно в гарем. Никто, разумеется, не расспрашивал ее о том, где она проводила время, все жили своей жизнью, подчиняясь заведенным раз и навсегда традициям, и не мечтали о лучшем. Глядя на своих товарок, Ольга теперь живо пыталась вообразить, что бы с ними приключилось, не ошибись она комнатой и окажись их Господин жертвой ночных заговорщиков. Она ведь никому, даже себе не признавалась в том, что на самом деле полагала, что ведет их к исполнению своего замысла, то есть жестокого убийства человека, который волею судеб стал ее роком. И только та же судьба во время смогла отвести беду и обратить оружие мстителей против них самих. Понимал ли это Господин? Скорее всего, понимал, хотя, в итоге не сделавшись к Ольге добрее, он не проявил к ней и ненависти обманутого самолюбия.
     Дня три она прожила обычной гаремной жизнью, пребывая в полной уверенности в том, что все вернулось на круги своя и позабыто ради душевного спокойствия участников трагических событий. Господин не вспоминал о ней, ничем не проявлял себя, не показывался целыми днями, что прежде редко с ним случалось, и Ольге, в конце концов, показалось, что он вовсе уехал. Кстати, она обратила внимание на маленькое изменение, произошедшее в ней самой: с некоторых пор она стала думать о Господине. Раньше она принимала его как данность. Он просто появлялся в ее безынтересном существовании, удовлетворял свои желания и так же внезапно исчезал, не заставляя воспринимать себя иначе как перст провидения. Теперь же его отсутствие как будто коробило Ольгу. Несомненно, это было чувство, далекое от того, какое она испытывала по отношению к потерянной Госпоже, глубина его не шла ни в какое сравнение с глубиной ее безвременной тоски, однако присутствовало в нем нечто, что делало ее нынешнее бытие более осмысленным. И это не могло не пугать.
     Наконец, как-то под утро ее разбудили и, не дав даже умыться, повели долгими лабиринтами в покои Господина. Ольга слишком хорошо знала теперь эту дорогу, чтобы сомневаться в конечном пункте их маршрута. И слишком часто за последнее время представляла себе, как это произойдет. И вот теперь, когда это все-таки случилось, она снова не ощущала ничего, кроме унынья перед грядущим наказаньем.
     Ее провели мимо заветной двери и велели идти вверх по лестнице.
     Здесь Ольге еще не приходилось бывать. Второй этаж, насколько она знала, считался для обитательниц гарема запретным. Сюда не поднимались даже те немногие избранные, кому, как говорили, Господин соизволяет оказывать особые знаки внимания.
     Лестница была мраморной, и босым ногам стало зябко от гладкого камня.
     Ольге вспомнился дом Плотвина, представлявшийся ей в свое время огромным и роскошным, а теперь, в сравнении с окружающими ее архитектурными изысками и щедростью меблировки, - убогим и захолустным. Начиная с лестницы и дальше, все, на что падал ее изумленный взгляд, свидетельствовало о богатстве вкуса и возможностей хозяина, вернее, хозяев усадьбы, поскольку едва ли такое могло произойти ценой усилий одного поколения здешних обитателей.
     <В этом месте часть рукописи зачеркнута>
     Ее провели узкой застекленной галереей из левого крыла в центральное здание. Утреннее солнце пронизывало высокие, в рост человека, окна и заливало все вокруг возбужденно радостным светом. Неизвестно откуда доносившееся свежее дуновение слабого ветерка приятно щекотало ноздри и напоминало о том, что жизнь – вовсе не самое грустное времяпрепровождение. Оказаться здесь после сумрака и затхлости первого этажа было все равно, что незаслуженно оказаться в раю. Окончательно оторваться от бренной земли Ольге не давала только серая спина провожавшей ее Генриетты.
     Проходя через просторную залу, расширенную до невозможных пределов зеркальными простенками и высоким куполом белого потолка, украшенного почти осязаемой перспективой полуобнаженных богинь в легких тканях, ангелов с пружинистыми луками и пушистых облаков, Ольга увидела четырех красивых девушек, стоявших по двое вдоль противоположных стен и поначалу принятых ею за огромные фарфоровые канделябры. Девушки стояли с поднятыми над головой руками и плотно сомкнутыми ногами. Ольга невольно залюбовалась их одинаково полными, высокими грудями, тонкими талиями и узкими бедрами, ибо надо ли пояснять, что все четыре были совершенно нагими. Гладко выбритые лобки, подмышки и самые кончики грудей покрывала позолота. Присмотревшись, Ольга поняла, что при столь неудобных позах девушки сохраняют неподвижность благодаря широким металлическим обручам, приковывавшим их к стене: два кольца стягивали запястья, одно тугим поясом пересекало живот и еще одно удерживало вместе стройные ноги. Глаза всех четырех были прикрыты. Девушки-статуи словно спали, не будучи разбужены даже цокотом каблуков надзирательницы. О том, что они здесь делают, кроме как служат живым украшением, Ольга могла лишь догадываться.
     Генриетта свернула и направилась к дверям между одной из пар. Поравнявшись, Ольга заметила по поднимающимся и вновь медленно опадающим плоским животам, что обе девушки дышат. Интересно, как давно они стоят без движения? Такие прекрасные, что хочется дотронуться до них и разбудить поцелуем! Если они и в самом деле спят. За что их заточили среди всего этого зеркального блеска и золотого искушения? За красоту? Как попытку оспорить первенство искусства безымянных зодчих за счет образчиков совершенства самой Природы?
     Одна из статуй приоткрыла веки и покосилась на Ольгу. Ольга не смогла прочесть в ее взгляде ничего, кроме надменного превосходства. Поводок, за который ее вела надзирательница, натянулся, призывая не мешкать по пустякам.
     За дверями открылась новая лестница, идущая только вверх, на третий этаж. После первого пролета она раздваивалась и поднималась в обратном направлении левым и правым склонами. Ольга невольно подумала, что подобная тяжеловесная конструкция больше подходит центральным парадным первого этажа, однако ее здешняя неуместность с лихвой компенсировалась изяществом белых резных перил, украшенных бронзовыми бюстами не то богов, не то античных мыслителей.
     Генриетта выбрала левую лестницу. По тому, как замедлилась ее походка и опустились плечи, было заметно, что она нервничает.
     Третий этаж встретил их фортепьянными пассажами вальса, доносившимися из темноты очередного коридора. Ступив в него, Ольга будто оказалась в узком платяном шкафу, настолько близко друг к другу подступали стены. Стоило ли так далеко идти, чтобы снова вернуться в гнетущую атмосферу гаремного лабиринта? Правда, здесь была музыка, и музыка звала к себе.
     Генриетта остановилась и посторонилась, пропуская Ольгу вперед.
     - Дальше ты пойдешь одна, - впервые за все время заговорила она, не глядя на подопечную. – Мне было велено тебя доставить, а остальное – не мое дело. – В голосе ее прозвучало не то отвращение, не то зависть. – Ступай и бойся его разочаровать.
     Последнее она добавила как бы с неохотой, повернулась и зацокала вниз по лестнице.
     Ольга некоторое время смотрела ей вслед, словно собираясь с духом, подобрала брошенный на пол конец поводка и, крепко сжимая его в кулаке, двинулась в том направлении, откуда лилась музыка.
     Темнота коридора лишь казалась таковой после светлых залов второго этажа. Через несколько шагов глаза Ольги привыкли к ней, и девушка теперь отчетливо различала, что ступает по узкому коридору навстречу неплотно прикрытой двери, из-за которой проникали не только чуть заторможенные, как в раздумье, темпы вальса, но и узкая полоска мерцающего света.
     Ольга медленно шла вперед, расставив руки и скользя ладонями по шероховатой поверхности обоев.
     Перед тем, как осторожно приоткрыть дверь, она почему-то вспомнила, как впервые увидела себя глазами постороннего – на листке блокнота, в карандашном наброске, голой по пояс. Сейчас она была обнажена полностью, однако не испытывала ни малейшей неловкости, поскольку знала, что быть облаченной хотя бы в одну лишь собственную кожу куда как лучше, нежели когда эта самая кожа исполосована кровоточащими рубцами.
     За дверью оказалась маленькая прихожая, обитая пурпурным бархатом, причудливо блестевшим при свете двух газовых канделябров. Бархатный полог отделял прихожую от следующей комнаты.
     Отстранив рукой мягкую ткань, Ольга с легким волнением в ослабевших коленях, переступила через высокий порог и обнаружила себя стоящей у входа в подобие восточных покоев великого визиря, какими их изображают иллюстраторы «Персидских ночей» 5. С той лишь разницей, что в дальнем углу помещенья стоял неуместно европейский рояль, за которым на круглом табурете сидел ее Господин. И улыбался. Улыбался ей, своей беспомощной и бесправной рабыне, своей игрушке, своей никчемной вещи.
     - Что же ты замерла? – сразу же заговорил он, снимая руки с клавиш и морщась последней фальшиво взятой ноте. – Проходи, располагайся.
     Ольга не поверила его дружелюбному тону, за которым так часто скрывалась, увы, столь знакомая ей внезапная ярость. Потупившись в пол, она сделала несколько робких шажков вперед и по привычке опустилась на колени. Длинный ворс расстеленного во всю ширь комнаты ковра делал эту неудобную позу почти приятной.
     - Как ты думаешь, зачем я тебя вызвал?
     - Не знаю, мой Господин.
     Гулкий стук оказался пульсированием ее собственной крови в висках.
     - Я пригласил тебя затем, чтобы отблагодарить.
     Это было утверждение, а не вопрос, и потому Ольга промолчала, лишь еще ниже склонив голову.
     - Я взял на себя труд провести вполне доскональное расследование того достопамятного происшествия в гостинице. – Говоря, он вновь стал наигрывать, правда, на сей раз не вальс, а печальный ноктюрн. – И пришел к выводу, что ты действовала по умыслу…
     Ольга замерла, ожидая, что сейчас над ней наверняка разверзнутся хляби небесные, и она прекратит своей жалкое земное существование.
     - По доброму умыслу, - уточнил он. – В результате чего ты, собственно, спасла мне жизнь. Это хорошо.
     Ольга молчала.
     - И вот я решил, что за подобное поведение тебя следует по заслугам твоим наградить. Позволяю тебе просить все, что пожелаешь. – Он хитро прищурился и добавил: - Кроме свободы.
     - Отпустите меня в Италию! – вырвалось у Ольги, вырвалось неожиданно для нее самой. – Отпустите, пожалуйста! Я не убегу! Правда, не убегу, - тихо прибавила она и увидела, как в сумасшедшей надежде напрягаются занывшие соски. – Я хочу увидеть Италию.
     Как же давно она не произносила слово «хочу»!
     Желание рабыни, похоже, напротив, нисколько не удивило ее Господина. Он задумчиво доиграл ноктюрн до конца, словно забыв о ее существовании, вздохнул, закрыл крышку и поднялся с табуретки.
     - Хорошо, ты увидишь свою Италию. Я снабжу тебя соответствующими документами и выпишу вексель на сумму, достаточную, чтобы красотка вроде тебя смогла путешествовать по этой сумасшедшей стране, ни в чем себе не отказывая. Но с одним условием. В твоем распоряжении будет два, хотя нет, не два, Бог любит троицу, да, так вот, в твоем распоряжении будет три месяца. Время вполне достаточное, чтобы полюбить Италию и возненавидеть тамошних жителей. Через три месяца, день в день, мой экипаж будет ожидать тебя на вокзале Александровской железной дороги в том самом месте, куда доставит тебя завтра пополудни. И посмотрим, насколько глубоко ты усвоила тот урок, который был преподнесен тебе в этих стенах. А теперь – станцуй для меня!
     Ольга встала с колен, выпустила конец поводка и, воздев над запрокинутой головой руки, начала плавно покачивать бедрами в такт одиноким хлопкам своего единственного зрителя. Со стороны было непонятно, действительно ли эта нагая девушка исполняет подобающий здешним чертогам танец, или возносит горячую молитву небесам. И даже победно сверкавшие на ее бледных щеках слезы не могли рассеять тайну происходящего.


5 Имеются в виду «Сказки тысячи и одной ночи» (прим. К.Б.)
     
_________________
     
Конец 1-й части

 Кирилл Борджиа, 2010