Подростковая тяга к трости

ПОДРОСТКОВАЯ ТЯГА К ТРОСТИ перевод
MaxAlexC

Я некоторое время назад увидел в одной старой книжке письмо молодой девушки, посвященное порке. По-моему, довольно интересная эпистола.

Решил его перевести и опубликовать.

ПОДРОСТКОВАЯ ТЯГА К ТРОСТИ

Мне приходилось читать в прессе огромное количество бессмыслицы о девочках, подвергающихся порке и сечению тростью и я решилась высказать свое мнение по этому вопросу.

Для начала скажу, что мне сейчас восемнадцать и папа периодически порет меня тростью. У меня все еще не прошли следы от тех шести ударов, которые он мне дал на прошлой неделе – возможно, именно это подвигло меня взяться за перо. Кроме того, меня возбуждает тема порки – я жадно читаю все, что публикуется на эту тему. Ну, за последнее время мне попалось несколько писем от девушек, которые пишут о том, что их секут тростью, порят ремнем или попросту шлепают за позднее возвращение домой с танцев или вечеринок. Обычно девушки жалуются на унижение, которое они чувствуют при этом – они считают себя слишком взрослыми для такого наказания. Некоторые даже пишут о том, что их заставляют снимать трусики для наказания!

В ответ на эти письма следует огромное количество писем от противников любых форм телесного наказания и очень мало от тех, кто достаточно благоразумен, чтобы признаться, что они сами наказывают так своих детей и считают это разумным.

Я не испытываю сочувствия к этим девушкам и не понимаю, почему они должны чувствовать себя униженными. А главное, мне непонятно, зачем, если вы так переживаете унижение, всем о нем рассказывать! Если бы я чувствовала себя таким образом, то я бы держала это в себе. Наверно, они просто ищут сочувствия.

Я бы могла понять девушку, шокированную тем, что ей, в подростковом возрасте, задали первую серьезную порку. Мне это трудно себе представить, так как меня порят с раннего возраста. Наказывали меня и папа и мама, и я бы хотела рассказать, как это происходило.

Они всегда снимали с меня трусики, обычно это делалось тогда, когда я ложилась к ним на колени. По мере взросления для моей порки начали применять щетку для волос и тапочек. Иногда мама бралась за ремень – она порола меня его мягким концом, не пряжкой.

В одиннадцать или двенадцать лет папа познакомил меня с тростью. Он снял с меня трусики, положил к себе на колено и нанес по моей попке жгучий удар маленькой упругой тросточки. Помню, я тогда еще подумала, что это было гораздо слабее, чем некоторые другие порки, которые я от него получала. В том возрасте я еще не знала, за какое конкретное нарушение меня выпорят, а за какое – высекут тростью.

Однажды мы с моей младшей сестрой расшалились и мама сказала, что папа высечет нас тростью когда придет. Обычно нас пороли сразу, но тут у нас была пара часов, чтобы попробовать избежать трости.

Сначала мы закапали ее в саду. Но потом решили, что так ее слишком легко можно найти, так как место захоронения выделалось взрыхленной землей. И тогда мы решили ее сжечь в бойлере.

Когда папа пришел домой и не сумел найти трость, он быстро сообразил, что мы приложили руку к ее исчезновению. Он дал нам пять минут на то, чтобы либо принести ее, либо признаться в том, что мы с ней сотворили. Для него все было ясно. Он сильно нас выпорол и сказал, что заведет еще более хлесткую трость для наших маленьких попок.

Новая трость прибыла как раз тогда, когда нам надо было ложиться спать и мы тут же испытали ее на себе! Как вы понимаете, пижам на нас при этом не было! Я до сих пор прекрасно помню эту порку!

Мы сразу поняли, какую ошибку мы допустили, когда сожгли первую трость! Новая била намного больнее и мы с сестрой орали как резаные! Эта маленькая шестидесятисантиметровая желтая трость до сих пор хранится у нас дома и моей самой младшей сестре, которой сейчас двенадцать, частенько ей достается.

Для старших детей у папы есть очень упругая коричневая ротанговая трость. Ее длина составляет семьдесят шесть сантиметров, а толщина рабочего конца - шестьдесят три миллиметра. Я люблю точность, поэтому измерила ее.

Мне было только тринадцать, когда папа принес ее для меня. В это время мои формы очень быстро округлялись, и папа сказал, что я уже слишком большая, чтобы ложиться к нему на колени. Некоторое время мы пытались обходиться старой тростью, которой меня пороли, наклонив над кроватью или перегнув через спинку кресла, но результат оказался ниже неудовлетворителен и папа решил, что, чтобы учить меня уму разуму, мне нужна трость подлиннее и секущая побольнее.

Тогда же ко мне стали применять и более утонченный способ порки - классические «шесть лучших ударов» вместо неопределенного количества быстро наносимых ударов, которые я получала, лежа у папы на коленях. Конечно, теперь порка стала болезненнее и следы дольше держали, но я стала испытывать некую гордость от того, что вот я стала теперь взрослой.

Частью нового наказания стало либо снятие платья, либо задирание подола перед тем, как снять трусики и нагнуться. Вы можете спросить, не пыталась ли протестовать против этого? Но, честно говоря, как только папа говорил мне снять трусы, я сразу исполняла его приказание. Меня всегда пороли по голой попе и я бы удивилась, если бы было по-другому. Что касается стыда – да с какой стати? Не так много времени прошло с тех пор, как он купал и вытирал меня, поэтому непонятно, почему я должна стыдиться показывать ему мою попку. Обнажение вообще не беспокоило меня и я не чувствовала себя униженной, как пишут некоторые девушки.

Иногда пишут, что девушку нельзя пороть в присутствии других людей. Ну, могу лишь сказать, что меня пороли в присутствии мамы, моих двух сестер и брата. Совместные порки меня не смущали, ведь хулиганили мы часто вместе, поэтому и пороли нас друг за дружкой, начиная, обычно, с младших. Мне как старшей было хуже всех, так как мне приходилось смотреть, как другие дети брыкаются у отца на коленях, так как я понимала, что скоро настанет моя очередь. Но я не видела ничего страшного в том, чтобы быть выпоротой на глазах всей семьи. В больших семьях, таких, как у нас, это обычное дело и я воспринимала такую публичную порку как должное.

Но должна, справедливости ради, сказать, что если ребенок провинился сам, без участия других детей, то его всегда или практически всегда пороли в его комнате и без свидетелей. Но, поскольку Джулия – следующая по возрасту после меня сестра, ей сейчас шестнадцать, жила в одной комнате со мной, то мы иногда наблюдали порку друг друга.

Когда я подумала об этом, то сразу вспомнила об одной общей порке, которая вызвала у меня наибольший эмоциональный всплеск. Я уговорила Джулию сходить на фильм, которые родители не разрешали нам смотреть. Вернулись мы поздно, и, расспросив нас, родители быстро выяснили истину. Насколько я помню, Джулии было тогда четырнадцать, а мне шестнадцать лет.

Папа как раз примеривался тростью к округлой попку Джулии когда меня вдруг охватил приступ стыда. Я попросила папу выпороть меня за нас обеих, так как это я подговорила Джулию пойти в кино и было бы справедливо, чтобы меня выпороли вместо нее. Джулия ждала с трусами, спущенными до колен пока папа слушал меня, но мои увещевания не имели успеха. Он сказал, что у нее есть своя голова на плечах и она будет выпорота так, как он намеревался выпороть ее с самого начала. Я ужасно переживала, глядя, как папа порол Джулию. Он методично дал ей шесть сильных ударов, каждый из которых доставлял мне боль. Мне было так стыдно, что я даже обрадовалась, когда, наконец, настала моя очередь. Я получила восемь ударов, и папа порол меня на этот раз как можно строже. Бедная Джулия сказала, что она так плакала, что даже не видела, как я извивалась под тростью.

Обычно я спокойно взирала на порку моих сестер или брата. Иногда меня даже забавляет смотреть на гримасы, которые они корчат во время наказания. Особенно если меня саму пороть не собираются или уже выпороли, как иногда тоже случалось, и я могу спокойно предаваться созерцанию, стараясь расслабиться и сжимая ноющую попу. Самым плохим в порке я всегда считала ожидание ее.

вторая часть

Думаю, вам интересно будет узнать, как часть меня пороли в детстве и с какой периодичностью меня поря сейчас? С двенадцати до четырнадцати лет меня пороли примерно раз в месяц, иногда чаще. Несколько раз меня пороли по еще видимым следам предыдущего наказания. Но, думаю, что можно сказать, что я получала в среднем раз в месяц. В пятнадцать-шестнадцать лет меня пороли шесть – восемь раз в год. Теперь, когда мне восемнадцать, меня порят три или четыре раза в год. Обижает ли меня то, что меня все еще порят в мое возрасте? Ну конечно же нет! Я считаю это естественным следствием моего поведения или собственных глупостей. Думаю, у папы есть полное право наказывать меня так, как он считает нужным. Он очень справедлив и если меня выпороли, то я всегда знаю, что я сама заслужила это наказание. Нельзя же в нашей семье пороть младших детей за то, что они не помогают по дому, а меня за мою лень не наказывать! В конце концов, я должна быть примером для младших!

Когда я была помладше основными причинами для порки была моя грубость по отношению к матери, то, что я обижала сестру, не делала домашнюю работу или поздно приходила домой. Перечень не полный, но общая мысль понятна.

Я всем сердцем поддерживаю необходимость порки девочек – подростков, что бы ни писали в прессе! Хотя и принято думать, что мы эдакие нежные цветки, дерзких девочек следует пороть! Я так говорю потому, что я посещала школу, в которой мальчиков секли тростью, а девочек нет. И получалось несправедливо как по отношению к девочкам, так и по отношению к мальчикам. Разве вы не слышали о том, что девочки могут быть гораздо изобретательнее, когда идет речь о том, чтобы подшутить над учителем? В моей школе девочкам все сходило с рук, тогда как чтобы успокоить мальчиков им достаточно было только пригрозить поркой.

Могу привести пример несправедливости, о которой я говорю. Как то мы с моим другом Джоном в обед убежали с уроков, чтобы подготовиться к экзамену по географии. Его за это выпороли по его спортивным шортам, но позволили принять участие в матче по крикету, а меня же в качестве наказания заставили писать сочинение, из-за чего я пропустила теннисный турнир с соседней школой, в котором я должна была принимать участие. Я бы уж лучше предпочла порка! И к тому же из той комнаты, куда меня посадили писать сочинение, были видны и крикетное поле, и теннисный корт!

Меня это настолько обидело, что я плакала, когда рассказывала об этом отцу. Папа сочувственно выслушал меня и сказал, что нас следовало выпороть обоих. На родительском собрании обсуждали вопрос о порке девочек, но безрезультатно, так как многие родители были против. Мне на тот момент было шестнадцать и у меня была уже довольно хорошо развитая пока, так что я бы могла вынести такое же наказание, как и Джон, даже не поморщившись! Когда наш директор объявил, что Джона выпорят, а меня засадят за сочинение, я сказала, что так нечестно и что я бы предпочла порку. Но он резко оборвал меня и я предпочла помолчать. Он даже проигнорировал при это то, что именно я подговорила Джона.

Но у девушек есть одна очень важная черта: у них обычно очень хорошенькие попки, гораздо лучше развитие, чем у мальчиков. Думаю, что и порку такие попки переносят гораздо лучше. Обе мои сестры гораздо храбрее, чем брат, и их не так просто заставить плакать при порке, как его. Так почему же мальчиков должны пороть, а девочек нет?

Я читала, что порка возбуждает девушек и рождает в них шаловливые мысли. Но то же я читала и про мальчиков. Поэтому я не понимаю, почему одних надо пороть, а других нет. Когда у меня будут дети, я начну пороть их сразу после того, как они станут слишком большими, чтобы их шлепать, и я еще раз заявляю, что девочкам нужна трость – во всяком случае, большинству девочек. Вспоминая свой класс, я могу уверенно сказать, что все хорошо воспитанные девочки подвергались порке или иным телесным наказаниям. Невоспитанные же, испорченные девочки, не наказывались и им позволялось вести себя так, как им того хотелось. Иногда эти девочки срывали уроки, потому что они плохо играли, или громко разговаривали, так, что не слышно было учителя. Будь моя воля я бы их всех выпорола по голым задам и они тут же бы стали как шелковые! Но нет, в нашей школе пороть девочек не дозволялось!

Мой друг говорил мне, что школьная порка мне бы совершенно не понравилась, что это хуже любой порки, которую я получала от отца, так как учителя все шесть ударов наносили по одному и тому же месту. Но мой брат ходил в нашу школу и когда его пороли, то следы были видны по всей его попе, поэтому я не верю Джону. Но меня в школе не пороли, поэтому я не знаю, возможно, что кто-то из учителей и бил по одному месту, но я уверена, что это делалось ненамеренно.

Папа говорит, что он заставляет меня снимать трусики перед поркой для того, чтобы он мог равномерно распределить удары по всей поверхности моей попы. Он не любит, когда следы от ударов пересекаются, и у него такое случается очень редко. В этом смысле папа очень добр, и он очень милый, когда нас не порет! Он всегда вытирал мне слезы и целовал меня, показывая, что я прощена. Мне это очень нравилось, и я всегда старалась растянуть такие моменты. Нам нечасто с папой удается побыть вдвоем, и когда я сижу у него на коленях, когда мы всей семьей смотрим телевизор, малыши смеются надо мной и называют меня маленькой.

Еще я слышала, что порка может привести к серьезным эмоциональным нарушениям у девочек – некоторые даже становятся мазохистками. Мой опыт не позволяет мне оценить это утверждение. Думаю, что это не так, хотя я всегда начинаю вслушиваться, стоит мне услышать слово «трость», я всегда очень внимательно читаю про порку. Но я думаю, что это нормальная реакция, как и мои отношения с моим парнем. Бывает, он шлепнет меня по попе, но это же делают и мои папа, брат, не говоря уже о сестрах и подругах! Если я правильно понимаю слово «мазохист», то я убеждена, что ко мне оно не относится! Я бы никогда не стала просить кого-нибудь выпороть меня просто, чтобы испытать боль! Мне никогда не нравились жалящие удары тростью – папа для этого слишком сильно меня порет. Но обычно после порки в моей попке рождается очень приятное ощущение. Я знаю, что после порки всегда следует сто-то приятное – особенно, если папа меня приголубит. Иногда я воображаю, как он порет меня у себя на коленях. Эти мысли доставляют мне удовольствие, но я не думаю, что они свидетельствуют о моем мазохизме.

Пару раз я просила папу выпороть меня, но только потому, что я плохо себя вела. Однажды мы пошалили вместе с сестрами, но почему-то папа узнал только о шалости сестер решил их выпороть. Тогда я сама подошла к нему и сказала, что меня надо также выпороть, как и сестер. Он велел мне идти в свою комнату и снять трусы, и когда он пришел, он мне здорово всыпал! Мое добровольное признание не повлекло смягчения наказания.

Вот сейчас я пишу и думаю, а может быть во мне есть все таки немного мазохизма. Пожалуй, есть некоторые основания так думать. Когда мы были детьми, мы играли в школу, и ребенок, который играл учителя, мог пороть «учеников» тростью. Ни папа, ни мама не возражали против того, чтобы мы брали трость для этой цели, хотя думаю, что они бывали этим удивлены. Я помню, что иногда я спускала трусики и позволяла моим сестрам и брату пороть меня. Когда была моя очередь быть учителем, я сама порола мой «класс». Джулия всегда при этом беспрекословно снимала трусы и подставляла мне попу, а вот младшие упрямились – наверно, я порола слишком сильно. Иногда в школе мы довольно откровенно обсуждали порку – особенно если, переодеваясь перед физкультурой, мы замечали у кого-нибудь на попе следы порки. Одна подруга, которая знала, что меня порят дома, попросила показать ей наши трости. Она была очень впечатлена созерцанием наших тростей – саму ее отец порол ремнем, она называла его товз – она была из Абердина (Город в Шотландии. Tawse традиционный шотландский ремень для порки с раздвоенным концом – прим. переводчика), поэтому о порке тростью дома она еще не слышала. Она попросила меня дать ей несколько ударов а потом стала меня уверять, что порка товсом гораздо хуже – но я порола ее довольно слабо. Но она была настолько очарована нашими тростями, что она захотела испробовать одну из них сама. Из озорства я спустила трусики и позволила ей дать мне четыре удара. Помню, я еще беспокоилась, как бы папа или мама не увидели следы у меня на попе и не поинтересовались их происхождением, но волнения мои были напрасны: на третий день никаких следов уже не осталось.