Фантазии в реальность

Фантазии в реальность, тн
chanterelle

1. Аверс

- Итак, m-mes, возвращаясь к теме предыдущей лекции, хотелось бы прежде всего отметить, что я уполномочен вести у вас уроки истории, а не политинформации, потому цели донести до вас субъективное видение событий у меня нет, но история была и есть – то в прошедшем, что не проходит, оставаясь как урок, как неконченый процесс, как важнейший закон, и….

Скрип. Робкие шаги. Тишина.

Через много лет она будет по -прежнему думать, что ни до, ни после в жизни так не боялась стучаться в двери и никогда ещё встречающая ее тишина не оказывалась столь зловещей, а тени, - выпуклыми, объемными, живыми, и она уже тогда знала – про много лет, рефлексию, пере-живание всего произошедшего, не боясь и боясь одновременно, пересиливая страх, уничтожая его как явление.

- Вы опаздываете, мадемуазель. Я рассказывал о…
- Revolution tranquielle, сэр. Я слышала.
- И пять минут Вы грели уши у двери, не так ли?
- Позволю себе заметить, сэр, что я не решалась Вас перебить и сделала это, когда информация стала менее важной.

Кэтрин на первой парте отчетливо хмыкнула.

- Доброе утро, сэр. Прошу прощения, сэр.

Профессор выдохнул. Точнее, ей бы хотелось, чтобы она угадала и он действительно выдохнул. Пока она видела, уткнувшись взглядом ему в грудь, как та вздымается, будто он ищет слова, находит и отбрасывает, и каждый удар сердца – толчком отброшенные слово.

- Боюсь, это утро неуклонно перестает быть добрым для Вас, мадемуазель. Пройдите на свое место, мы обсудим Ваше поведение после лекции. Вернёмся к 1959 и ста дням Поля…

- Сэр, разве здороваться с дамой перестало быть обязательным в Англии? Я, конечно, понимаю, Вы говорите о Канаде, что с нее взять…

Стекла в окнах треснули бы от ужаса, если бы он повысил голос. Но нет. В плафоне лампы билась проснувшаяся посреди января зимняя сонная муха – вот так мертво стало в классе.

- Вон. Будете слушать у двери, как Вы любите. На коленях.- секундная пауза.- это тянет на 24. – запнувшись на «n»- голой.

Разумеется, на коленях она не стала стоять, слишком унизительно и неудобно – и показательно для решившей бы проверить коридор инспектрисы. Сидела, подогнув под себя ноги и преспокойно делала конспект лекции. Его почти восхитила эта наглость – он вообще ценил нестандартное поведение у женщин, хотя до женщины ей лет так 10, о чем он думает вообще .

- Пойдёмте, мадемуазель, - подал он Мари руку, убедившись, что ее одноклассницы, включая любопытствующую Кэтрин убрались из этой части зала. Мари спокойно приняла его ладонь, пружинисто распрямила ноги и легко встала, весело глядя снизу вверх. Если бы кто-нибудь посмотрел на них в этот миг, то вряд ли заметил преподавателя и студентку, скорее двух влюбленных.

Мысль была почти тошнотворная – для человека под 30, и он поспешно вынул руку, убрал ее в карман от соблазнов и зашагал в сторону «комнаты для индивидуальных бесед»- в этой сырой от текучих эвфемизов стране именно так обозначали телесные наказания.

Кажется, до Мари только сейчас начало что-то доходить, она суетливо засеменила рядом с его локтем и несколько раз уже приоткрывала рот, намереваясь что-то сказать и снова его закрывая.

- Я не понимаю, зачем, - заметил он ей тихо, отпирая дверь индивидуальным ключом – и делая приглашающий жест. – Зачем Вы все это творите. У Вас ни одного замечания по поведению за последние 4 года и приличные оценки. Мари, ну не влечение же Вы к розгам чувствуете.

В комнате было по-зимнему холодно -светло. Дребезжаще-голубое январское низкое солнце ложилось косыми полосами на деревянные половицы. Французские окна (видимо, раньше здесь была библиотека – как иначе объяснить полное несоответствие окнам целеполаганию класса?) он закрыл портьерами, оставив узкие щели – и указал ей пока на кресло, успеет ещё …подвигаться.

Она уселась, сложила смиренно руки на коленях и глядя ему прямо в глаза выпалила: – Не к розгам.

- К паддлу?- постарался сделать улыбку максимально ироничной. Колено начало предательски дрожать. Он придержал его ладонью, но оно тряслось, черт, хуже было – что она видела его взволнованным, могла принять это на свой счёт, а он не хотел, не имел права ей показывать свою невыдержанность.

- Не к паддлу и даже не к тоузу. К Вам, сэр.

- Вы в своем уме, мадемуазель? - от нее? Влечение к нему? Что за дурацкие шутки. Никаких влажных облизанных губ, склоненной на плечо головы, супер-мини по нынешней ужасной моде, она же всегда как лёд, стервочка с ее тоненькой улыбочкой, хамской иронией и строгими платьями. Он подозревал ее в чем угодно – например, что она подосланный казачок хоть от директора, хоть от ирландцев, хоть от Советов. Ей роль шпионки подходила стократ больше, но …

- Да, - короткий кивок.- Вам нужны доказательства? Я настолько хочу, чтобы Вы до меня дотронулись, что готова вытерпеть и 24, сэр.

-Голой, - уточнил он иезуитски-нежно, поняв, что она не шутит, - голой, мадемуазель. И я могу в этом случае, не так, я обязан в этом случае позвать сюда инспектрису. По ее прикосновениям Вы тоже тоскуете?

И тут ее проняло. Она до последнего не верила, что это правда. Нарывалась упорно, неумолимо, отчаянно, дерзко, яростно – не делая ничего из ряда вон, так, чтобы выпороли, но никаких писем родителям, карцера, позорного столба в столовой, отсутствия выходных. Просто чтобы он…просто, чтобы он хотя бы начал угрожать. Хотя бы произнес замечательным, не низким, а почти-юно, приятным медовым голосом что-нибудь вроде: Вы будете наказаны. Или последуйте за мной. Или - поднимите Вашу юбку. Или…она столько раз слышала варианты событий от более неудачливых однокурсниц, попадавших на наказание, что представляла заранее все в деталях. Но не больше – слишком ярок контраст был между фантазиями и грубостью рук инспектрисы или преподавателей-мужчин. Они наказывали, а ей хотелось…понимания.

С момента появления его в школе, у старшеклассниц не случилось ни одной двойки по истории. Никто из них не мог даже представить, как будет при нем раздеваться…то есть конечно в определенных обстоятельствах….от этого бы никто из них не отказался - отсюда расстегнутые пуговицы, припухлые накрашенные губы, мини и каблуки – на максимально разрешённой высоте. Вот только если бы у хоть одной из всех девочек глаза смотрели внимательнее – они бы заметили, как однажды, слушая ответ Мари у доски – он взвесил в руке длинную гладкую деревянную указку и провел потом по ней пальцами – так ласкают кошек и гладят по перьям птиц, а женщин – по нежной коже.

- Что ж, поздравляю, – внутренний голос говорил испуганно- зло, - наслаждайся. Ты его спровоцировала, он абсолютно серьёзен, и ты ничего больше не сделаешь, это финальный акт пьесы, и …

- Нет, - ответила она твердо, - первого действия, не пьесы. Я переиграю, смотри:

- Сэр, - и голос ее не задрожал, разве самую малость, - я знаю, что я первая, кого Вы накажете в нашей школе. Это для меня честь. Я никому не расскажу, если Вы нарушите свое обещание вы…высечь меня в определенном виде, но прошу Вас…пожалуйста. Не надо классную даму.

- Ее прикосновения настолько болезненны, мадемуазель, что Вы готовы поверить в мою мягкость? - он искренне удивился.

- Я не знаю, - честный открытый взгляд.- Не имела возможности познакомиться.

- То есть мы оба новички, - он ощутимо помрачнел. – Расклад неважный. Но учитывая, что…стоп, юная леди, - позволил перейти себе на 'специальный' тон, - откуда Вы знаете, что за эти дни я ещё не успел ни с кем пообщаться?

Молчание.

Она могла бы соврать, что опрашивала одноклассниц и подруг. Подглядела журнал. Спросила осторожно классную даму. Могла бы.

Она ответила: – я следовала за Вами по пятам.

И добавила :– извините.

Брови у него предсказуемо взметнулись. Он забарабанил пальцами по многострадальному колену. Мари неотрывно смотрела на эти движения, и чувствовала как лицо пунцовеет.

- Начинайте, юная леди. Я заменю обнажение на деревянную щётку, стыд на боль. Вам не захочется повторения. Снимайте все ниже пояса, гольфы оставьте, здесь холодный пол.

---

Он очень хотел отвернуться и не смог. Очень. Нет, не хотел. Или?.. сам не знал. Возбуждения, физического, практически не чувствовалось, или мог просто его не заметить за шумом крови в голове. Виски невыносимо ломило – казалось, там внутри извергается вулкан. Он дошел до конца лабиринта, теперь уже точно. Месяц ждать – и теперь ему попалась та, для которой следующее не будет наказанием, разрушающим чувство человеческого достоинства и интимную жизнь, он был в этом убежден, теперь точно.

Она такая же.
Как все просто.
Она такая же.

Мари переступила через юбку, сложила ее быстро и неловко, положила сзади себя на кресло.

- Иди сюда, - как в омут рухнул, перейдя на французский и ты. – Vas-y!

Подошла, остановилась, краска заливала щеки и шею в кромке воротника. Она смотрела в стену, это лишнее.

- В глаза смотри. Этого хотела?

- Да, сэр, - с упрямым вызовом.

- А вот этого?- дёрнул за руку, она упала почти поперек колен, и наконец вот теперь в этой позиции, секунде, позе, все стало так как и должно быть, как он хотел и любил, и даже если бы она сейчас попросила вернуть первоначальную угрозу, что он, дурак, ее слушать?

Никаких инспектрис, лишних людей и условностей, никто, никто, никто кроме него не смеет, не имеет человеческого права сделать ей больно…он боялся слова «никогда» так же как боли и как "всегда", но если бы его спросили в тот момент, когда ладонь врезается в уже горячую кожу, – он ответил бы «никогда», не раздумывая.

---

Он знал и не знал одновременно, как себя вести. Правила требовали от него внимательности, осторожности, жесткости и контроля над всей ситуацией: вслушивался в ее прерывающееся дыхание, чувствовал, как она судорожно дергается от каждого нового шлепка, тяжелее предыдущего. Видел... ничего не видел - взгляд метался по розовеющей коже - гораздо спокойнее было смотреть, как она сцепляет руки в замок, вытягивается стрункой, смотреть...ниже было как раз неправильно, вопреки всем правилам. Что-то глубоко постыдное было, будто он подглядывал за ней.

- Я схожу с ума, - подумал он, и с этой мыслью пришло умиротворение. - ничего вокруг не существует, и ее не существует, она просто снится, еще немного дотерпеть, насладиться тем, чего у меня нет в реальности, а потом я открою глаза, и ...

И тогда она сначала застонала глубоко, так не стонут дети ( и снова он убедился в том, что Мари лишь плод его воображения), выгнула спину и расслабилась - тело вдруг обмякло.

Он остановился и сказал : - Вставайте.

Нет ответа.

Перевернул ее без труда, и вот уж поистине день удивлений - лицо Мари было абсолютно безмятежным и расслабленным, влажный рот полуоткрыт - почти трогательно, развратно, щеки мокрые от слез, подбородок от слюны, она открыла глаза, встретила его взгляд и забыла покраснеть.

- Как Вы смеете, - стряхнул с колен, Мари с трудом удержала равновесие, так и осталась сидеть в позе русалочки, на боку. - О чем Вы должны думать?

- О том, в чем я неправа, о своей вине, сэр.

- И? Незаметно. Встаньте, я Вам сесть не предлагал.

Поднялась, ее не держали ноги, сделала пару шагов назад, застыла у стены, придерживаясь рукой.

Он ходил по комнате, комната на каждом шаге вдруг вставала каменным барьером, деваться было некуда, а надо, надо - что-то происходило сейчас, он не понимал, что, все шло наперекосяк.

- Если Вы меня спровоцируете, я получу срок, а Вы будете запятнаны до конца жизни, - он нашел слова и кинул Мари в лицо.

-Да, - даже не попыталась она возразить.

- Если я оставлю все как есть, Вы не оставите меня в покое, у Вас нет сил сдерживаться, а у меня возможности - оставить Ваши выходки без последствий.

-Да. - спокойная грустная улыбка.

- Мари, а если я сейчас просто выпорю Вас до обморока и Вы убедитесь в том, что сделали неправильный выбор?

- Как пожелаете, сэр, - выдержка ей изменила, стена под пальцами вдруг стала скользкой, и она вцепилась изо всех сил в нее ногтями, чтобы не заскользить вниз.

- Хорошо, - подумал он. - а ноги уже сами несли навстречу, сграбастал ее ушко холодными пальцами, заставив дернуться, и повел вот так, максимально унизительно, нивелирующе ее зарождающуюся женственность, к креслу. - Раздевайтесь полностью. Видит бог, я этого не желал. Вам нечего бояться, мадемуазель, я к Вам больше не собираюсь притрагиваться ничем кроме розги.