Переломный момент

Познакомилась я с этими людьми совершенно случайно, когда в один из вечеров рылась в сети в поисках садомазохистских, или, как говорят, тематических материалов.
Интерес к такого рода вещам был у меня сколько я себя помню: с замиранием сердца читала про пленённых прин-цесс, про узниц разбойников, обычаи майя и их ритуальные пытки на площадях, древнеримское рабство. Этот интерес подспудно жёг меня, то затихая, то вспыхивая вновь с новой силой, особенно после частых у меня ссор и расставаний на-всегда с любимыми мужчинами.

Короче говоря, я начала писать на форум и постепенно узнавала посетителей всё лучше, проходили естественные в таких случаях настороженность и смущение. Знаковые люди на том форуме оказались знакомы со многими уважаемыми в Сообществе людьми, бывали на общих форумных митингах, проводили встречи-сессии в реале, бывали на фестивалях мо-сковского, и не только, движения. Жизнь кипела, люди реа-лизовывали свои задумки, ссорились, выясняли отношения, сходились, но всё шло мимо меня. А я чувствовала себя всё неуютнее, всё грустнее и тоскливее в своём инкогнито, под ничего, в общем-то, никому не говорящем ником "Анти-гона", или мало что говорящем, особенно если не помнить истории девочки-мятежницы, восставшей против строгого и по-своему мудрого царя Креона.

Читая про встречи, описания, ощущения попробовав-ших, всё неуёмнее становилось моё желание, теперь я подол-гу каждый день размышляла, о своём, тайном, фантазировала в буквальном смысле до дрожи - Антигона хотела выйти из тени, она просто жаждала реальных ощущений. В конце кон-цов, это подвигло меня начать личную переписку, дать номер аськи тому Единственному из многих там, кто сумел заставить меня довериться.

Несколько месяцев мы виртуально общались, начали понимать что-то друг в друге, обменялись фото, и во мне по-степенно начала созревать готовность преступить свой страх, скромность и окунуться в сладкую для меня пучину Темы; в такую манящую пучину чувственного греха и стыда, но и бесстыдства, унижения, попрания моего себялюбия и гордо-сти. Я написала "гордости", но может быть следовало напи-сать "трусости, нелепого высокомерия к себе, и гордыни", уж слишком долго горел во мне жгучий огонь интереса, жела-ния, и не было у меня сил, чтобы от него отмахнуться.
В тот переломный вечер, подстёгнутая лёгкой грустью, которую всегда несла для меня приближающаяся осень, я со-гласилась сначала поговорить о своих, именно о своих тай-ных желаниях, затем заполнила достаточно подробную анке-ту-соглашение. Под конец ночи - а мы болтали в аське всю ночь со среды на четверг напролёт - сказала "да" тому, что мне предложили.

Первым условием было то, что вечером четверга и пят-ницы я должна выспаться и заняться собой - привести лицо, тело, ну и конечно душу в порядок. В пятницу иду в назван-ные Им, моим Гуру, парикмахерскую, маникюрный солон, солярий. Там моим каштановым прядям придают насыщен-ный шоколадный цвет, правят причёску, удаляют волосы на теле. Возвратившись домой, просто слушаю любимого мною, но уже подзабытого Яна Гарбарека. Грустный саксофон, фортепьяно и одиночество...

Согласно всё тем же указаниям моего Повелителя со-всем не ем, почти не пью и делаю кое-какие гигиенические процедуры. После всего смотрю новости - в субботу обещали солнечный и тёплый день, это хорошо, значит, я действи-тельно завтра должна приехать за город, в Подмосковье.

Утром в субботу в 3-30 утра звонит телефон. В трубке сухо произносят: "Антигона?", получив моё утвердительное "да", говорят "ты – третья", и отбой, гудки. Но я знаю, знаю, что делать дальше. Включаю компьютер, захожу в почту, там письмо и инструкции: вокзал, поезд, время выезда, маршрут.
Строго по инструкции пью чай с гренкой, простой, с лимоном, две чашки, затем одеваюсь: легкий летний бежевый плащ, отглаженная белоснежная блузка, с которой я только вечером срезала этикетки; подчёркивающая фигуру тёмная элегантная юбка до колен; чулки; плотно сидящие на икрах и очерчивающие форму ног, чёрные замшевые сапоги.

Электричка в 4-55, еду. В электричке малолюдно, я, одетая по присланным наставлениям в нарядно-деловом сти-ле, среди заспанных и небогато одетых утренних субботних пассажиров выгляжу неуместно шикарно. Еду стоя, чтобы не мять и не пачкать отглаженную вчера и выстиранную одеж-ду, случайно не испачкать новенькие сапоги. Мне тревожно и неуютно, тревожно даже не от того что, еду одетая как экс-корт среди хмурых дачников и рабочего люда, а от того, что в письме была приписка "Среди тех, кто тебя встретит, меня не будет, доверься им".

Около девяти схожу на лесистом полустанке в трёх с половиной часах езды от Москвы. Туманная дымка, которая стелилась по полям и низинам совсем развеялась, ярко светит солнце и только лёгкий горьковатый аромат стареющей лист-вы напоминает что уже август. Я нервничаю - тревога и со-мнения дают о себе знать, нервничаю так, что не ощущаю какой либо усталости от четырёхчасовой езды в подземной и наземной электричках, которую провела на ногах.

Меня встречают трое. Опознаю их по заранее обуслов-ленному знаку - флагу Конфедерации времён гражданской войны в США - на рукаве полотняной куртки, в которую одет худощавый длинноволосый молодой мужчина в очках. Куртка покроя принятого у западных военных, он вообще слегка напоминает Силвестора Сталлоне в фильме "Рэмбо, первая кровь". Напоминает совсем чуть-чуть, может быть это просто мне кажется, ну, может быть, Дениро в "Охотнике на оленей"… Впрочем нет, всё же Сталлоне.
Все трое – молоды, не старше двадцати восьми лет, спортивны, одеты как одеваются туристы из числа благопо-лучных горожан: ботинки, джинсы, матерчатые куртки раз-ных оттенков зелёного и оливкового. Суровые, но, всё же, интеллигентные лица. Молча показываю свой знак - кругля-шёк из белого картона с цифрой "3" и бижутерию на себе: брошь, бусы, серьги, браслеты из гематита – графитово-чёрного минерала …

Ожидающие с любопытством разглядывают брошь – красивую блестящую антрацитом бабочку, картонный жетон, с не меньшим, кажется, любопытством рассматривают меня, кивают.
Так и не проронив ни слова, садимся в машину – поби-тую жизнью и дорогами запылённую чёрную девятку с тони-рованными стёклами, молча же едем. Лес вокруг безлюдно шумит, подступает своими молчаливыми рядами к дороге. Вскоре я засыпаю.

Толчки будят меня – машина уже тяжело переваливает-ся на высохшем пыльном грунте просёлка. Солнце уже высо-ко, становится даже жарко, видимо я спала не меньше двух часов.
Показывается цепь озёр с длинными песчаными отме-лями, луга, молодая поросль берёз вперемешку с юной хвоей. Ещё сильнее переваливаясь по буграм, машина выбирается на поляну, останавливаемся, выходим.
Идём вперёд, там нас ждут ещё четыре людские фигу-ры, из которых две оказываются молодым мужчинами оде-тых на подобие моих сопровождающих, только с рюкзаками за плечами, а две другие - ухоженные девушки примерно моего возраста, двадцать три - двадцать пять лет. Девушки очень симпатичны: одна, с прекрасными платиновыми воло-сами, собранными в недлинный в шиньон, одетая в деловой костюм голубого цвета с мини-юбкой и вторая, яркая шатен-ка с роскошной гривой до середины спины, в чёрном обтяги-вющем платье до колен и открытыми ключицами сверху, по-верх которых накинута белая шерстяная кофта с узкими ру-кавами. Девушки одеты нарядно, причёски, тщательный ма-кияж, на обеих украшения и… с почти такими же как у меня жетонами "2" и "1", которые они мнут в руках.
Ожидающие мужчины осматривают меня оценивающее, девушки скорее смущены и взволнованы, но, так же как и я ихосмтрела, бегло оценивают мой наряд. Правда, интерес шатенки более откровенный, скучающий.
Недалеко от ожидающей группы сложено три рюкзака и какие-то длинные и узкие предметы в чехлах, непонятные устройства. Мои сопровождающие разбирают рюкзаки и эти чехлы, а точнее тубы, забрасывают ношу на плечи, и мы идём дальше.

Поляна оказалась опушкой огромного полузаросшего пространства, карьера или выработки, по которой тянутся два ряда песчаных рукотворных холмов - отвалов. Молодые берёзки, осинки. Там и сям видны металлические остовы ог-ромных добывающих машин и оборудования, серебрятся на солнце и прерываются коричнево-ржавыми лишайными пят-нами ниточки железнодорожных путей, на деревянных шпа-лах местами проросли юные деревца, вдалеке, среди крон высоких деревьев, виднеется большой двухопорный кран.
Женщинам идти трудно: мы все трое в обуви не предна-значенной для прогулок по лесным опушкам, я ещё ничего, мои сапоги на платформе, а блондинка - номер"2" - в лодоч-ках на шпильке, и она на каждом шагу вязнет в песке. Какие каблуки у невесомых босоножек шатенки, нитками-ремешками обвивающими её ногу до колен, рассмотреть не могу, скорее всего, плоская тоненькая подошва. Ко всему, мы с блондинкой явно переживаем за внешний вид обуви. Пото-му через сотню шагов останавливаемся, сопровождающие, повинуясь знаку человека с флагом Конфедерации на рукаве, разбиваются на пары, сплетают руки примерно так, как это нарисовано на стендах по гражданской обороне, и несут нас с блондинкой. Идти им явно неудобно, непонятные длинные предметы мешаются, бьют по ногам, задевают нас, к тому же, наши с Номером Два руки оплетают их шеи и плечи – иначе нам не удержатся, и мы им тоже мешаем. Но никто, по преж-нему никто, не говорит ни слова.

В таком порядке и абсолютно безмолвно идём к огром-ному ржавому железному монстру – карьерному экскаватору. Чудовище своим хоботом-стрелой и хвостиком – остатками погрузочной ленты, похоже на динозавра с длинной шей – диплодока или плезиозавра, выброшенного на берег, огром-ный массивный торс самого экскаватора как вздыбившейся чешуёй покрыт местами отстающими от корпуса листами железа. Приготовившийся к броску мертвый проржавелый дракон так и умерший на броске.

Не доходя метров пятьдесят, останавливаемся. Сопро-вождающие опускают нас на землю, сбрасывает с плеч сум-ки, начинают их распаковывать. Шатенка молча и как-то от-сранённо стоит, мы с блондинкой завидуя её спокойствию становимся рядом, и тоже молчим, как, впрочем, и все ос-тальные.
Это молчание будоражит кровь, усиливает и без того присутствовавшую тревогу, тело слегка дрожит, но я "дове-рилась". Смотрю, как наши проводники распаковывают так заинтересовавшие меня длинные чехлы-тубы. Штативы! Вот что означала фраза письма "будь готова наконец показать се-бя настоящую", расспрашивали про моё отношение к фото-эротике, расспрашивали не ханжа ли я.
Сладкий страх, возбуждение и истома охватили меня, смешанные с лёгким негодованием. Впрочем, такое негодо-вание у меня и раньше перестало в настоящее возмущение и я яростно отвергала не только что-то тематическое или, тем более, фотосъёмку – ни того, ни другого со мной вообще ни-кто себе ещё не позволял –

Один из тех троих, что привезли меня, показывает на меня, затем указывает куда встать. Что же, я действительно решилась и готова…
Выхожу на пустое пространство впереди всех. Ноги слегка подкашиваются, всё вокруг плывёт, пространство су-зилось до нескольких метров вокруг меня. Молодой мужчи-на, чуть ниже "Рэмбо", но плечистее, коротко стриженный и аккуратно причёсанный блондин, совершенно "арийской" внешности, такой какими, наверное, рисовали в середине прошлого века на плакатах молодых положительных воен-ных, выжидает пока остальные что-то доразберут из сумок, что-то соберут и установят, касается полы моего короткого плаща и делает жест рукой – "снимай!". Отходит. Во рту рез-ко стало то ли горько, то ли солоно, то ли кисло, то ли сухо, то ли что-то ещё… ёкает сердце, сжимается низ живота, ка-жется кружиться голова… не передать. Где же, знакомый мне по фотографиям Господин? Его нет – мой виртуальный Гос-подин так и не появился. Однако мне приказано исполнять всё.
Слышу щелчки фотоаппаратов. Повинуюсь жесту блон-динистого "Арийца", он издалека командует жестом – «про-должай». Снимаю блузку, медленно расстегивая пуговицу за пуговицей – подтверждающий жест. Тянусь к коленям, к са-погам изгибаясь как кошка, грациозно – конечно в моём представлении, уж не знаю, как это выглядело со стороны – жест отрицательный. Тянусь к поясу юбки, снова подтвер-ждающий. Медленно расстёгиваю молнию, опускаю свою достаточно узкую юбку на бёдра, ниже, на землю…
Всё время фотографируют. Чуть замешкалась, остано-вилась. Немедленно знак "продолжай!". Снимаю бюстгаль-тер, снова тянусь к сапогам – нет. Снимаю трусы-слипы. Ос-таюсь только в сапогах и украшениях – бусы, браслеты, серь-ги. И ещё, в очень дурацкой и неудобной одежде – тёмных чулках, с подвязками, которые мне было указано купить и одеть ещё в первом письме. Мне показывают серией жестов – "Позируй!". Немного извиваюсь в такой одежде. Мужчина с флагом останавливает повелительным жестом съёмку. Кри-тически на меня смотрит. Подходит жестами сначала застав-ляет меня снять сапоги, чулки, затем снова обуть сапоги уже на голые ноги.
Отходит и делает мне знак – "продолжай". Снова пози-рую, изгибаюсь, наклоняюсь, выгибаю то одно колено, то другое, приседаю. Поднимаю и опускаю руки, становлюсь то ноги врозь, то широко, то ноги вместе. Часто жестами коман-дуют как стать. Принимаю различные позы, сначала стоя, за-тем мне указывают опуститься на колени, продолжать. Под-ходят, заставляют демонстрировать себя стоя на коленях, за-тем на коленях и локтях. Снимают крупным планом половые органы, анус, крупным планом, требуют раздвигать ягодицы. Поднимают, ставят на колени и локти, снова опускают… да, нелегко быть моделью.
После заставляют лечь, крутится лёжа на траве, про-должать позировать. Всё время снимают.
Жестом поднимают, ведут к ржавому монстру. Подво-дят, ставят широко разведя ноги лицом к железу, а руки по-велительно берут и кладут ладонями на тёплую от солнца поверхность. Стою. Фотографируют. Заставляют снова развести ягодицы одной рукой, показать тело между ними, изогнуться, показать при этом лицо. Снова лицом к ржавому железному листу. Всё это без конца фотографируют. Кстати, вот и объяснение зачем мне нужно было удалять всю растительность не только с низа живота, но даже там, между ягодиц… Ко мне всё более и более приходит осознание того что меня видит семь человек, а завтра, возможно, увидит полсети или полмира... Чувствую себя полной шлюхой, однако испытываю при этом странную лёгкость, почти радость.
В это время, судя по всему, подходит ещё человек пять-шесть, все мужчины, тихие перешептывания приветствий слышимые между уже бывшими здесь и пришедшими, с нами же, женщинами по-прежнему никто не разговаривает. Кто-то идёт ко мне, но я его не вижу. Подходит, возвращает вторю руку на монстра, придавливает мои ладони к железу, держит их. Кто-то подходит ещё, и не один, и эти кто-то держат ноги, не давая менять положение… А ещё кто-то ладонями твёрдо держит меня за виски, не давая повернуть голову.
Запах знакомый с детства, и что-то обжигает между ног как огнём. Крапива! Чудовищное жжение в промежности, я извиваюсь, и только сильные мужские руки не дают мне вы-рваться. Открываю рот, даже что-то кричу, но тут руки от-пускают виски, одна из них тут же опускается мне на заты-лок, а другая ладонью зажимает мене рот, и всё равно твёрдо держит голову не позволяя мне отвернуться от железа. Жжёт как огнём. Но подошедшие не успокаиваются: обжигают мне бока, груди, щекочут подмышки, поясницу, спину. Затем стеблем проводят в складке между ягодиц, точно по анусу и вагине один раз, второй, третий. Третий раз - даже прижав мои ягодицы и сведённые для этого ноги друг к другу. Дру-гим стеблем обжигают мне лобок.
Отпускают. Всё время вспышки. Снимают сапоги, бусы, браслеты, оставляют только серьги. Я совсем без ничего. Тело горит и от крапивы, и от стыда, и от возбуждения, верчусь под объективами нагая, и, теперь зачем-то, прикрываюсь руками, и извиваюсь, уже скорее не для камер, а просто от боли и колючего жжения.

Снова несколько человек хватают меня за руки и ноги. Кто-то ещё чем-то гремит, вскоре мне крепят сильно ржавые металлические хомуты с резинками внутри на руки, ноги, шею, закручивают все гайки. Распинают меня на вертикаль-ной ржавой железной стене звездой, и я вишу на ней не каса-ясь земли. И тем не менее скосив глаза я вижу что железо на моих импровизированных кандалах, по крайней мере на тех, что на руках – новое, даже блестит, а искусно нанесённая краска лишь имитирует ржавчину.
Однако тело жжёт, возможно, уже появились волдыри – я имела большой опыт общения с крапивой – и уже чешется. Скоро будет чесаться невыносимо… Щелчки фотоаппаратов.

Меня оставляют в покое, и я вишу сравнительно спо-койно, припеваемая солнцем и служа пищей для комаров. Укусы их страшно раздражают, и если не переключиться на происходящее и не перестать обращать на комаров внимание, они будут почти невыносимы. Но у меня есть на что отвлечь-ся - наблюдаю, как сначала раздевается и позирует «номер два», блондинка, она тоже, как и я крутиться на траве под объективами (впрочем, иногда снимают и меня), затем её, уже полностью нагую и босую, без украшений, ставят солда-тиком, заставляют поднять руки вертикально над головой, вытянутся и секут длинным нешироким мужским ремнём. Секут с захлёстами, щелчками, так что бы иногда ремень об-вивал тело и оставлял следы на подтянутом животе, упругой груди, само собой, и на спине и на ягодицах, но секут, впро-чем, не пряжкой. После достаточно продолжительной, но не слишком в моём понимании жестокой порки номер два рас-пинают в непотребной позе, лёжа животом на ржавой желез-ной бочке, бурыми от времени верёвками. Всё время фото-графируют и, кажется, снимают на видео. Немного, для каме-ры, хлещут ремнём по промежности и поднятому вверх заду. Номер два уже давно не только вскрикивает и стонет, чего не позволили мне, но уже и безудержно плачет, всхлипывая, однако, и во время порки стоя она так и не позволила себе упасть, сойти с места или опустить руки, хотя и извивалась всем телом, и сейчас принимает боль вполне достойно.

За время "номера" блондинки пара пришедших мужчин чуть поодаль, метрах в двадцати разводит костёр на песке, и что-то колдует рядом, доставая из рюкзаков какие-то вещи, мне с моего места это не видно.

Затем та же участь, что и нас, ждёт и номер один, ша-тенку. Шатенка самозабвенно, но, насколько я поняла, не-профессионално танцует стриптиз, компенсирую неумение страстью и искренним желанием нравиться. Её снимают, практически никак не руководя её действиями. Вскоре ша-тенка опускается на колени, затем извивается на земле, а в конце своего номера раздвинув ноги, страстно ласкает низ живота и промежность, впрочем, насколько я понимаю, не переходя грани дозволенного в эротике. Однако, в этот мо-мент вмешивается остроносый мужчина, высокий и худоща-вый, мрачный, лет около сорока, иссиня выбритый, с глубо-кими складками у рта и на шее, с суровым и выразительным, я бы даже сказала, с дублёным лицом - он для меня выглядел похоже на римского легата прошедшего какую-нибудь из Пунических войн – и шатенку, мне так кажется, было не очень хорошо видно, заставили ласкать себя по-настоящему, взаправду.
Затем заставили встать задом к камере на коленях ши-роко разведя их и продолжить ласкать. Вот её опустили на локти, развернули лицом назад к камере, отчего она изогну-лась, вот её правую руку отняли от земли и снова приложили к промежности, таким жестом заставляя продолжать зани-маться самоудовлетворением под щелчки камер. Вот "легат" несколько раз хлёстко ударил шатенку тем же ремнём что пороли блондинку за непонятливость или недостаток рве-ния…
Шатенку заставили заниматься тем, что многие из нас делают в одиночестве, на глазах у дюжины мужчин доста-точно долго, до тех пор, пока у неё не начали срываться с губ удовлетворённые стоны, и она, кажется, начала получать удовольствие. При этом её ещё раз несколько раз стегали ремнём за попытку изменить позу или как-то ещё уменьшить кино-фотогеничность происходящего. Однако когда стоны стали громче, её остановили и заставили проделать всё тоже, но уже с попой, и прекратили только тогда, когда ей удалось ввести в себя сразу несколько пальцев, при этом подкрепляя указывающие жесты периодическими ударами ремня, и, при этом, заметно более сильными, чем испытала на себе блон-динка.

В это же время двое из недавно пришедших, а с ними блондин-ариец и Рэмбо-конфедерат распаковывают неболь-шой полотняный мешок чуть в стороне от извивающейся пе-ред объективами шатенки, поближе к «номеру два» с её боч-кой. В мешке оказываются несколько металлических штырей из арматурных прутьев, верх каждого из которых согнут в небольшое кольцо, топор, стальная проволока, полоски гру-бой кожи, молоток и ещё какой-то инструмент.
Один из подошедших - коротконогий и длиннорукий круглолицый брюнет лет тридцати пяти слегка татарской внешности, широкоплечий и полный руководит. Конфедерат – смешно у него флаг рабовладельцев на рукаве, но он это, конечно, знает – и невысокий невыразительный юноша лет двадцати с русыми, почти серыми волосами и жиденькой бо-родкой, похожий на молодого дьячка из кино "Андрей Руб-лёв" Тарковского косясь на шатенку, вбивают штыри, а точ-нее колья, большим квадратом, "Татарин" распаковывает свой рюкзак, откладывая в сторону проволоку и лоскутья ко-жи, ариец идёт к шатенке, у которой в этот момент наступила секундная передышка. Они, вместе с легионером, берут её, послушно замершую в коленно-локтевой позе под руки и ведут к кольям. Да, кажется мне повезло больше их обеих… Хотя распятое тело уже невыносимо чешется, запястья и щиколотки болят, и похоже на то, что у меня начался жар.
Один из тех, что привезли меня, третий, подтянутый и аккуратный, судя по его чётким и отточенным движениям, а также пружинящей лёгкой походке - адепт боевых искусств явно идёт ко мне. Он какое-то время отсутствовал на поляне, и вот почему: в руках у него сноп или букет, или ещё лучше написать, веник, длиннющей и очень злой, как мне это из-вестно на моём предыдущем жизненном опыте, лесной кра-пивы, верхушки которой усеяны семенами. Зрелая, самая злая… Я закрываю глаза. Легкая но чёткая пощёчина, скорее хлопок по щеке, жест без сомнения означающий "очнись". Трудно сказать почему, но больше всего ненавижу пощёчины или когда меня кто-то или что-то бьёт по лицу. Немедленно поднимаю веки. Вижу "бойца" немного сверху вниз, у него тёмные волосы, короткая функциональная стрижка, которая, наверное, называется "бокс", серо-зелёные пронзительные глаза глубоко запрятанные под густые близко посаженные друг к другу брови, прямой нос с узкой, утопленной перено-сицей, узкие бледные губы, треугольное лицо.
Глядя мне прямо в глаза, он вскидывает перед собой на уровне груди принесённый "букет". Затем строго приклады-вает палец свободной левой руки к губам, в жесте означаю-щем "молчи!". Руки его тёмной рубашки закатаны по локоть, видны тёмные жёсткие волосы, которыми поросла рука. Он держит крапиву в ничем не защищённом кулаке и рвал её, судя по всему тоже абсолютно голыми руками. Да, для этого крапива как щекотка, держись Анечка!
Снова закрываю глаза, однако лёгкая, но более сильная пощёчина напоминает мне, что глаза должны быть открыты-ми. Букет поднесён к самому моему лицу и он источает силь-ный, очень явственный запах. Мужчина опускает букет к мо-ей груди и жёсткой усмешкой смотрит мне в глаза, затем медленно, даже нежно ведёт листьями и стеблями от впадины на шее и дальше, вниз. От жжения закатываю глаза, прикрываю их и получаю ещё одну пощёчину наотмашь, голова дёргается и мой затылок с глухим стуком касается ржавой стены. В глазах брюнета уже не тени усмешки, одна жестокость.
Букет скользит по животу, пупку, ниже, ласкает лобок, впивается в пространство между ног… Боже! С меня как буд-то медленно отдирают верхний слой кожи. Я стону и извива-юсь. Мужчина играется, водит букетом по внутренней по-верхности бёдер, и мой стон переходит в крик. За это вновь получаю пощёчину и во рту появляется вкус крови. Боец от-кладывает букет из крапивы на траву, вытаскивает из-за поя-ска плеть с очень длинной ручкой в форме фаллоса, показы-вает её мне. Ручка длинной сантиметров тридцать. Затем рез-ко и хлёстко бьёт по железу около моего трепещущего и рас-пятого тела, поднимает один палец. Дальше показывает руч-кой на мою промежность, сводит пальцы руки в кольцо и двигает фаллосом в нём, причём явно во всю длину. Много-значительно смотрит мне в глаза. Поднимает два пальца. Вставляет фаллос мне в зубы и заставляет зажать его. Много-значительно смотрит. Показывает на фаллос, затем на землю. Снова показывает сначала один палец затем два вместе. Ясно. Если выроню, меня высекут плетью и отымеют во всю длину этой штуки. Или наоборот… Впрочем, какая разница!
Снова берёт крапиву в руки, снова непроизвольно за-крываю глаза и получаю сразу две пощёчины, так же наот-машь и также со стуком затылка о стенку… Мне страшно, обидно, больно.
Экзекуция крапивой продолжается, но я стараюсь смот-реть мучителю в глаза. Тело как ошпаривают кипятком, ка-жется на мне нет уже не одного места, которое избежало бы поцелуев зелёного огня: руки, плечи, тонкая кожа на сгибе локтей, бёдра, колени, голени, талия, рёбра, промежность… всё тело. Наконец мужчина останавливается. Я выдыхаю с облегчением и снова, снова, почти счастливо закрываю глаза.
Пощёчина. Одна, две, три. Мужчина зло смотрит и с си-лой хлещет меня веником по телу, до тех пор, пока он не ло-мается. Вытаскивает изо рта плеть и с силой бьет меня триж-ды поперёк живота. От дикой боли я задыхаюсь, а внутрен-ности как бы поднимаются вверх к горлу. Слёзы заливают моё лицо, и я просто рыдаю, от боли, унижения и огромной, дикой жалости к себе, дергаю головой, кусаю губы, сжимаю распятые руки в кулаки… мир теряет яркость, и я растворя-юсь в безгласных рыданиях. Легионер уходит.

Из этого состояния через какое-то вресмя меня вырыва-ет пронзительный крик шатенки. За то время, что истязали меня, её растянули между кольев. Сквозь слёзы я смутно ви-жу, что вокруг её запястий и щиколоток намотана проволока, практически целые широкие браслеты. Я ужасаюсь, затем сфокусировавшимся зрением вижу, что под браслетами кожа шатенки обмотана теми полосками кожи, что достал из рюкзака "татарин". Шатенка не лежит на земле, она висит в нескольких сантиметрах над землёй, растянутая как тугая кожа на барабане между вбитых кольев. Недалеко горит костёр, у которого уже никого нет, та пара, что его развела, находится рядом с растянутой над землёй шатенкой. Коротконогий, длиннорукий и коренастый мужчина, чем-то похожий на гнома держит в руках металлический прут, конец которого заканчивается чем-то утолщённым, светящимся тусклым малиновым светом. И это утолщение он плотно прижимает к телу растянутой женщины, где-то в районе лобка,. Клеймо, раскалённое, вот она и кричит.
Второй мужчина, красивый, широкоплечий сосредото-ченный брюнет приседает у кричащей и аккуратно, даже как-то бережно, зажимает девушке рот, гном не меняет ни выра-жения лица, ни позы и всё также плотно прижимает клеймо к телу недавней стриптизёрки. Она рвётся из пут, дёргает плечами, пытается оторвать конечности от кольев, лицо, кисти рук и ступни шатенки наливаются кровью, но дальше небольших дёрганий у неё ничего не выходит. Брюнет опускает руку под затылок женщины и крепко держит её болтающуюся голову. Наконец клеймо отнимают и освобождают рот заклеймённой. Она что-то произносит, понять что - невозможно, она заикается, всхлипывает, голос перемежается с рыданиями. Лицо её блестит от слёз.

Мужчины молча собираются. Собирают всё, даже обро-ненный мусор, и уходят. Нас троих оставляют совсем одних, наедине с природой, на час или больше. Совсем одних. Ветер обдувает нас, видны озёра… Шатенка всё рыдает, всхлипы-вания переходят в икоту. Я тоже плачу, из глаз неостановимо бегут слёзы, но мои губы плотно сжаты, наверное, они сейчас образуют идеальный контур, как у мраморной статуи. Что делает блондинка, мне не видно, но от неё не доносится ни звука.
Страшно. Неужели нас оставят так? Ночи мы не пере-живём. Я чувствую, что меня трясёт, знобит, ломит, и это яв-но последствия отравления шипами крапивы. Мне бы и без ночи, с обезвоживанием и с без холодом бы выжить…

Не знаю сколько прошло времени. Шатенка почти за-тихла только постанывает или иногда с хлюпаньем втягивает воздух, я же, как и блондинка, всё молчим. Жива ли та девоч-ка, блондинка, на бочке? Страшно. Идёт время, никого нет. Хоть кричи в голос!
Впрочем, лес, заброшенный карьер, и кто же нас тут ус-лышит.

Дура, во что же я вляпалась…Очень страшно.

Когда они появляются, я уже искренне им рада и как-то не думала, что их появление может означать новую боль и унижения. Я даже счастлива снова видеть своих палачей. Они снова фотографируют нас, в разных позах и разных ра-курсах. Снимают также установленную среди веток одиноко-го куста камеру и разбирают штатив. Оказывается даже всё это время они продолжали снимать нас!

Снова с тревогой начинаю ждать продолжения, но ко-мандир – Легат - произносит: "Всё, снято!". Мужчины немед-ленно сбрасывают маски полного безразличия, улыбки, и на-конец-то начинаются разговоры, вместо ледяного и пугающего молчания. Нас развязывают, подносят нашу одежду. Девочек и меня даже целуют, целомудренно впрочем, в щёки волосы и лбы.

Вечер проводим у костра, жаря хлеб и запекая в золе картошку, едим шашлыки, поём песни под гитару, пьём не-дорогое вино из трехлитровых пакетов, дешёвый московский коньяк. Меня знобит, но алкоголь и перенесённое испытание как будто разрушили какие-то мрачные стены внутри, Анти-гона вышла из узилища и ей легко и радостно. К утру лихо-радка утихает, становится легче, днём только жуткий сухой зуд будет напоминать о перенесённом испытании, зуд впро-чем, будет донимать меня несколько дней. Я со всеми позна-комилась в рале: Коля, Сергей, три Александра, Томас, Дмитрий, ещё Сергей, Дамир, Эдуард, Павел, Арсений… кстати, девочек зовут: блондинку - Юля, а шатенку - Ольга (ники Черноблонда и Шатенко-гештальт). Девочкам, как ни странно легче, чем мне, хотя и им не сладко, но, всё же кра-пива ядовита.

Мне хорошо и свободно, как никогда, впервые за не-сколько прошлых лет - так же хорошо, как было хорошо, только в детстве: всё ясно, счастливо и сияет яркими краска-ми, как сад, умытый утренним летним дождём в лучах летне-го солнца. Все свои и все родные. Хорошо, даже несмотря ни на лихорадку, ни на жжение, ни на воспоминание о публич-ном унижении. Всё-таки они милые люди. Даже Легионер - Александр, и даже Боец – Арсений, который, между прочим, трогательно ухаживал за мной весь вечер, накидывал мне на плечи свою кожаную куртку и дружески сжимая мне руку, когда я морщилась от боли, которую причиняла одежда, ка-сающаяся обожжённых крапивой участков.
И что же за рассвет мы встретили: лениво и грозно вы-плыло Солнце, оно огромным красным шаром встало с вос-тока, заливая своим светом деревья, лужи воды, именуемые озерцами, впрочем, и настоящие озёра осветило тоже, залило красновато-розовым светом насыпные холмы отработанной породы, осветило развалины промышленных построек и ржавые остовы грандиозных карьерных экскаваторов. Выплыло величественно, молча, неотвратимо.

Я была счастлива. Действительно счастлива, впервые за несколько лет.

Да, и ещё, хотя, это может показаться, что упоминание и не к месту… я выдержала только первое испытание из трёх, Юля второе, а Оля третье, последнее, о чём и говорит клеймо – у Ольги "К" обвитое лозой. До того как будут назначены испытания, никто не знает, какими они будут тоже, даже, возможно этого не знают те, кто их назначает, неизменным остаётся только клеймо по окончании последнего. А клеймо ставят, кстати, тоже индивидуально, какое и куда, как решает Господин Герольд – "гном". Мне остаётся только гадать, ка-кие клейма получим мы с Юлей.

30 сентября 2012 года, г. Москва,
Анна Кравцова