В холодной деда - наказание Павлика Василий Васильев

В холодной деда - наказание Павлика
Василий Васильев 9

Однажды мне представилась возможность санкционированно присутствовать при наказании в страшной "холодной" деда.
  В этот день мы с дедушкой смотрели по телевизору трансляцию матча по футболу, он как ребенок шумно переживал за "наших". Я не отставал от него.
  В дверь постучали: настойчиво и очень громко. Я побежал открывать.
За дверью стояло четверо.. Одного я хорошо знал, он часто общался с дедом, все задавал ему вопросы на церковную тему. Бывал иногда и сам на службах в храме. Звали его Николаем.Работал на тракторе. Никогда его не видели даже слегка выпившим.
Двое других постоянной работы не имели, перебивались нечастыми заработками, выпивали (хотя и умеренно). Четвертый меня удивил.
Удивило не само его появление в дверях, а то, как он стоял. Его держали за вывернутые за спиной руки, придерживали за плечи остальные трое. Лицо его было красным и взволнованным, волосы спутались на макушке, дышал он часто и неровно, будто после быстрого бега. Павлик!..
  Этого 19-летнего парня в поселке не долюблювали.
Был он как то через чур смазлив, всегда не по-деревенски опрятен и ухожен. Пользовался дорогой туалетной водой.
Сам он был не спортивен и полноват, даже рыхл, для своего юного возраста. Со спины был даже похож на женщину, к тому же волосы он не стриг коротко.
Его и называли-то все не Павлом или Пашкой, а именно так - Павлик.
  Чем он занимается, мало кто знал, да он и не был слишком общителен, снисходил иногда до деда.( Но деда в поселке уважали практически все). Чаще всего он просиживал дома за компьютером, надолго уезжал в город.
Поговаривали, что он "балуется с мужиками"..Но пока это были только слухи.
Что же случилось?
  - Деда сюда позови! - сильно волнуясь, сказал мне Николай.
Но дед уже и сам подходил, не дожидаясь моего доклада, кто там пришел.
Он зыркнул на рассерженных мужиков, на загнанного Павлика и велел мне идти в комнату, мол нечего взрослые разговоры тут слушать.
  Я вышел, но не мог же я не узнать, с чем пришли к деду!
И вместо того, чтобы пройти в комнату, притаился за старым буфетом, выставленным в коридор за неимением для него места в комнате. И что же я узнал, подслушав разговор..
   Оказыавается, эти двое работяг, наколов дров Наталье(вдове,которой все помогали в поселке), решили порадовать бабу расцветшей пышным цветом сиренью.
На окраине поселка стояли живой душистой изгородью старые кусты сирени. Зашли они в сиреневую чащу и обмерли!
За одним из кустов стоял наш Павлик и страстно целовался с каким-то незнакомым мужиком! С городским, из приезжих...Вот позор-то на весь посёлок! Чтобы такие дела да у них под носом творились! В родной Уваровке!
   Не долго думая, врезали они заезжему казачку, но по-легкому, чтоб без последствий, а своего блудливого односельчанина, заломив ему руки, повели сначала к Николаю, который пользовался особым авторитетом у местных и всегда давал дельные совета за жизнь..А уж Николай вывел, чтоб отвести Павлика к деду.
   Дед, выслушив этот рассказ, так пристально посмотрел на Павлика, что тот забегал глазами и стал смотреть в пол.
- Содомский грех к нам тащишь, паскудник?! - тихо и страшно спросил его дед. - Ну я тебя отучу мужеложничать..Оставляйте его, мужики, исправлять буду. И не таких грешников исправлял.
Мужики втолкнули как неживого Павлика и, поклонившись деду(двое - неумело, а Николай - ровно, в пояс), ушли по своим делам...
   Я тихонько пробрался в комнату и замер у телевизора.
Неожиданно дед окликнул меня. Я вышел к нему.
- Идем-ка со мной, поглядишь как мужеложника наказывают.
- Кого? - не понял я, я и слова-то такого не знал.
Дед кратко объяснил:
- Кто с мужиками балуется. В губы целуется как девка. И другое, что похуже, вытворяет. Посмотришь сейчас - на всю жизнь запомнишь! Пошли в холодную!
Последнее было сказано и мне и Павлику. Тот даже не пошевелился. Стоял, тупо глядя в пол, и потирал онемевшие руки.
Дед был выше и намного сильнее парня.Он крепко ухватил его повыше локтя и потащил за собой. Я - за ними.
   На улице он отпер дверь в свою знаменитую комнату для наказаний и велел заходить.
Бедный Павлик только сейчас поднял глаза и наконец понял, где он и для чего...
Тут он заговорил. Заговорил торопливо, нервно поглядывая на скамью, на ванную с торчащими из нее розгами.
- Вы что собираетесь делать, Захар Игнатьевич? Вы с ума-то не сходите, это же варварство! Да и не было ничего, ничего же не было..мы просто разговаривали, это мой приятель, даже не приятель, просто знакомый, городской человек. Вы же знаете, я в город хочу переехать, мы с ним и обсуждали, он помочь хочет...
   Дед, как будто всерьез слушал и верил, даже головой покачивал согласно. А потом сказал:
- Сейчас я тебя лечить буду, больно буду лечить! Но грешить ты содомским грехом перестанешь. Обещаю! Погибнешь ведь от этой пагубы, от привычки своей блудной! Спасать тебя надо, Павел! Буду спасать...А сейчас - снимай-ка штаны, заголяйся!
Павлик от такого предложения нервно усмехнулся:
- Вы что, Вы действительно думаете, я дам себя..наказывать так? - выговорить "сечь" или "пороть" он не смог.
- Сам снимешь или помочь? - деловито поинтересовался дед, засучивая рукава.
Вид у него был нешуточный, решительный. Кулачищи здоровые, и сам он весь как богатырь был.
  Павлик сглотнул. Как-то нерешительно потоптался и снова попробовал уговорить деда, но уже совсем робко, нерешительно:
- Захар Игнатьевич, дорогой, поймите, я взрослый человек и сам выбираю свою жизнь. Я за себя сам отвечу - и перед людьми и перед Богом(если он есть).Сейчас другое время, за образ жизни не сажают, и потом, моя жизнь - она нормальна, просто это другая норма, понимаете, для других людей..Я просто другой, не плохой, но другой..Я скоро уеду..в город. Вы меня не увидите, а я - Вас...Обо мне просто забудут. Я Вас очень прошу, Захар Игнатьевич, отпустите меня! Хотите, я прямо сегодня уеду, прямо сейчас! Ну хотите?! - на этой фразе тон Павлика приобрел умоляющие ноты.
   Дед молчал, смотрел в упор. По лицу Павлика пробежала судорога, он, кажется, понял, что дед неумолим и то, что ему представляется невозможным и диким, всё же произойдет...
   Он посмотрел на меня каким-то бессмысленным пустым взглядом и обратился к деду:
- Мне раздеваться?
- Штаны снимай и трусы, совсем снимай, и сюда вот клади! - дед показал на не совсем чистый пол возле скамьи.
   У Павлика дрожали руки. Он, поглядывая то на меня, то на деда, начал расстегивать модные, в обтяжку, джинсы. На лице у него выступила испарина. Он облизнул свои полные губы и снова сглотнул слюну.
- Может всё-таки не надо? - тихо спросил он.
- Когда заголишься, ляжешь сюда, - дед розгой указал на скамью.Он уже начал выбирать лозины.
Меня удивило, что дед не приглашает Павлика читать покаянный канон перед иконами. Но напомнить ему я не решился. У меня у самого бежали по спине мурашки от происходящего. Как будто это меня собирались высечь, не Павлика.
  Наконец он справился с джинсами, аккуратно положил их на пол и остался в смешных трусиках-стрингах. Дед, казалось, не обратил на это внимания.
- Можно я в них останусь,- Павлик посмотрел на деда, - сзади почти ничего нет.
Он повернулся, продемонастрировав совсем не мужские, пухлые, и как-то по - девичьи оттопыренные ягодицы, между которыми синела ниточка стригов.
- Нет, я сказал - снимай и трусы! - Не разрешил ему дед.
Павлик пожал плечами, стянул стринги и положил их на джинсы.
- Ложись! - дед уже отобрал пруты, они угрожающе топорщились на тумбе. Мне они показались очень зловещими: длинные, толстые, тяжелые на вид, поблескивающие и, видимо, хорошо просоленные..
Павлик, криво улыбаясь, подошел к скамье, посверкивая сахарно - белой задницей неуклюже улегся на живот и спросил деда:
- Так что ли?
  Дед достал из тумбы веревки, связал Павлику руки, потом ноги, крепко привязал к скамье и сказал:
- Буду из тебя содомского беса гнать, больно гнать! А когда буду лозу менять, вслух проси прощения у Господа. Не будешь просить, вдвое больше получишь, до утра сечь буду! А так - получишь двести.
  "Ого! целых двести ударов тяжелыми лозами, да ещё в первый раз наверное!" - охнул я про себя. Павлик молчал.
  Дед сам подошел к иконам и начал молиться. После известных и читаемых мной наизусть молитв, пошли молитвы совсем незнакомые, новые для меня. Потом дед достал из кармана подрясника маленькую книжечку и четки, по четкам он десять раз прочел какую-то короткую молитву и - перекрестил голозадого Павлика трижды.
  Потом он взял розгу. Я стоял напротив у стены и чувствовал, как подкашиваются ноги.
- Смотри и запоминай!- последнее, что произнес дед перед замахом, обращаясь ко мне.
  Я невольно зажмурился, когда его сильная жилистая рука с отборной розгой взлетела над задницей блудодея.
   Свист розги сменился громким выкриком: "Аааа!". Я открыл глаза.
Павлик с открытым ртом, откинув назад голову, пытался вдохнуть и, кажется, безуспешно. В больших его светло-серых глазах было почти недоумение, он никогда не сталкивался с такой болью. "Как же он выдержит столько ударов, целых двести ударов?" - думал я, глядя как на его белоснежных полушариях, пониже поясницы, проявилась ярко розовая полоса. Ягодицы дернулись кверху. Видимо, боль от удара проявилась в полную мощь.
Когда дед угощал его лозиной во второй и в третий раз, у Павлика словно включился внутри него другой, какой-то не его, голос. Тонкий, визгливый. Будто боясь не успеть, он заверещал:
- Милый, милый Захар Игнатьич! Дорогой! пожалуйста, не надо больше! Я всё-всё понял, я понял! не надо пожалуйста меня бить! Пожаааййяяйаааа..."
Дед высек ещё один рубец, не обращая внимания на писк Павлика. Попка грешника взлетела вверх, шлепнулась о скамью, вильнула, и снова - кверху.
Крик стал пронзительнее и будто острее..У меня начало закладывать уши, больше всего захотелось убежать из этой ужасной комнаты.
   После 15-го удара дед остановился, чтобы поменять орудие изгнания бесов. Павлик, поскуливая, вхлипывал.
- Я тебе сказал просить прощения у Господа!- рявкнул дед страдающему, со вздрагивающим, краснополосатым задом, Павлику. Тот пытался что-то пролепетать, но голос сорвался, и он зарыдал.
- Так, значит, порку продляем, - ровным голосом констатировал дед.
Павлик встрепенулся:
- Не надо! Прошу Вас! Не надо продлевать! Я все сделаю, всё скажу! Не надо продлевать! Господи, Господи, прости меня грешного!!
Захар Игнатьевич, миленький! простите меня!! Грешного! Пожалуйста! простите!
   Видя, что дед определился с розгой и вновь заносит руку над его уже изрядно пострадавшим задом, Павлик кричал и просил прощения вовсю.
Дед удовлетворенно кивнул: "Хорошо. Не забывай в следующий раз!" и стеганул по самому низу ягодиц, где виднелась ещё нетронутая белая полоса. Павлик взвизгнул, завертелся как уж на сковороде, завилял по-собачьи, быстро-быстро..и так же задышал,- как от ожога.
   Дед выкладывал полосы на его мягком месте аккуратно и неспеша, ровные малиновые полосы вспухали на глазах, становясь рубцами. Словно от удара током Павлик чередовал взвизгивания с воем, когда вспыхнувшая боль с зада растекалась по всему телу.
Лицо его было залито слезами, из носа текло. Я видел, что дед вкладывает чуть ли не всю силу в каждый удар. Высеченные багровые рубцы кое где уже перемежались с синеватыми полосками.
   Следующая перемена розги, и снова Павлик забыл, что надо просить прощения. Он рыдал, размазывая слезы и сопли по скамье.
"Ты ничего не хочешь сказать?"- с заботой в голосе спросил дед у Павлика. Тот, захлебываясь от безутешных слез, повторил почти дословно свой предыдущий текст.
Просил прощения у Господа, у деда...
  Свистящий шорох розги и щелчки ударов продолжились.
Павлик визжал и кричал уже не переставая, ничего уже не просил и ни о чем не умалял деда. А тот терпеливо менял и менял истрепанные розги на свежие, расписывая в красное упитанные половинки юного извращенца...
После семидесятого удара дед остановил порку, отложив розгу, и начал развязывать ноги Павлика. "Неужели всё? Простил Павлика? Больше не станет сечь?" - думал я. Но всё обернулось по-другому.
Развязав веревку на ногах, но руки оставив привязанными, дед, как обычно после завершения порки, вынул из тумбы вату с йодом и зачем-то - ещё одну веревку.
  Ватой с йодом он промазал кровавые просечки на заду Павлика, отчего тот заорал даже громче, чем когда его задницу терзал соленый прут, задергался, забил ногами..
А дед между тем, обработав полученные в результате наказания ранения на мягком месте Павлика, вернул йод и вату в тумбу.
Потом подошел к несчастному грешнику, взялся широкими ладонями за его щиколотки и широко (сама скамья была широченная!)развел ему ноги и стал привязывать каждую к ножке скамьи. Павлик испуганно залопотал:
- Что Вы хотите делать? За что? Не надо!!Не буду! Не надо!..

Дед между тем привязал обе ноги Павлика и занялся выбором розги из ванной.
Я смотрел на бедного парня, лежащего враскорячку как лягушонок, с растянутыми ногами так, что между исполосованными и залитыми йодом полными половинками видна была выбритая промежность со сморщенным бутончиком ануса.
Я видел, что Павлика трясет. Страх неизвестности - самый худший, хуже боли.
   Дед выбрал из ванны с рассолом розгу потоньше и покороче и, подойдя к скамье, занял позицию у того конца скамьи, где располагалась голова Павлика. Тот поднял на деда мокрое от слез и пота лицо. В глазах я прочел животный ужас.
Я видел, как дед, прицелившись, со всего размаха протянул Павлика прямо по промежности, а кончик розги обжег и анус.
Павлик дернулся, глотнул воздух и не взвизгнул, а как-то хрипло пискнул, а потом завопил: "Бооольноооо! Нееээ нааадо!"
Наверное, боль была адская, ведь дед стегал по такому нежному месту!
И стегал не слабо, а так же, как и когда порол сами ягодицы виновного.
   Павлик уже выкрикивал слова прощения, не дожидаясь смены лозы.
Он так отчаянно вопил, тонко и визгливо, что у меня разболелась голова, а сердце колотилось, как на уроке физкультуры после длительного кросса.
   Я смотрел, как сечет дед его промежность, как она меняет цвет на темно-бардовый, вспухая, как начинают поблескивать капельки крови.
Анус тоже был весь багровый.
   Павлик визжал и отчаянно извивался, насколько позволяла ему поза и путы, под жалящей лозой, особенно страдая от ее кончика, наказывающего анус.
   Отсыпав орущему от жуткой боли парню пятидесят розог промеж ягодиц, дед остановился. А Павлик послушно затараторил слова прощения...
   Дед неторопливо подошел к тумбе, снова вынул вату и йод и, смочив как следует вату лечебным раствором, решительно прижег иссеченную промежность и анус Павлика.
Я думал, у меня лопнет перепонка.
Свой визг он сопроводил бешеной пляской отдохнувших, за время наказания срединной части, задних половинок.
   Так же не спеша дед убрал жгучее лекарство в тумбу, развязал ноги Павлика и снова связал их, но уже сомкнув вместе.
Павлик, ожидая, что после жестокой порки промежности, наказание завершится, заскулил, прося пощады, снова слезно уверяя деда, что он никогда и ни с кем и ни за что!!..
Он выворачивал шею и отчаянно - униженно, шмыгая носом, загоняя сопли в себя, просил деда его отпустить, потому что он больше не выдержит такой боли! Он больше не может! У него там всё болит и жжет!

Дед выбрал снова тяжелый длинный прут и, заняв прежнюю позицию, сбоку от секомого, возобновил порку по такой изнеженной и пухлой заднице Павлика.
И снова - крики, мольбы, обещания..визги..взвизги.
  Дед внезапно остановил в полете взмах лозины и грозно предупредил визжащего парня: "Не будешь терпеть, будешь орать, щас опять ноги раздвину, да оставшуюся полсотню по сраке всыплю!"
Павлик сразу смолк. Однако терпеть было выше его сил.
Он шипел как гусь, ерзал и так вилял задницей, что дед притянул его ремнем за пояс к скамье.
Не имея возможности крутиться во время прожигающих насквозь ударов славно вымоченной розги, Павлик рыдал почти беззвучно и вскрикивал, но старался глушить свои вопли в деревянное тело скамьи.
  Прежние, уже чуть подсохшие, ранки от просечек теперь под розгой снова кровоточили, к ним прибавились и новые.
Кровь тоненькими струйками стекала по вздрагивающим, и уже весьма не белоснежным, выпуклостям - наружу, собиралась между ягодиц.
Мне уже казалось, порка не закончится никогда.
Но вот и пять последних, самых жестоких ударов по распухшей и истерзанной разгоряченными лозами попке..
Павлик не удержал в себе пронзительного визга..и всё закончилось.
  Подождав, когда парень чуть успокоится, дед уже в последний, за сегодняшнюю порку, раз вынул йод и вату и хорошенько залил задергавшиеся, как от укуса осы, настрадавшиеся половинки бедного Павлика.
Затем велел ему вставать.
Больно высеченный даже не смог сразу подняться с места экзекуции.
Деду пришлось ему помочь. Потом он достал ту маленькую книжечку,по которой читал короткие, незнакомые мне молитвы и велел прочесть их Павлику - на коленях перед иконами.
Тот беспрекословно подчинился, хоть и морщился и постанывал, когда опускался на колени.
По прочтении молитв, дед достал прежний молитвослов и велел теперь Павлику читать благодарственные молитвы. Павлик прочел и их.
Дед велел ему одеться. От боли в иссеченных половинках и промежности Павлику не удалось надеть стринги,- он засунул их в карман джинсов,- и мучительно долго, с трудом, натягивал на крепко выпоротую задницу узкие штаны.
Потом дед снова перекрестил его и сказал:"Иди ,чадо, и больше не греши!"
Отчаянно хромая, Павлик поспешил к выходу.
В поселке его больше не видели.

А через два года он приехал, с женой, красивой брюнеткой, чтобы покрестить сына. Крестным,разумеется, был мой дед.